Сборник работ. Двухтысячные
- Автор: Поляновский Эдвин Луникович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Жанр: Журналы, газеты
Электронная книга - «Сборник работ. Двухтысячные». Краткое содержание книги:
Могла ли послевоенная пацанва, бездомная, босая, полуголодная, в то полудикое время вот так?.. Не знаю. Не думаю. Нет, пожалуй: полудикое — не дикое.
Толя Денисов
Очереди в хлебный магазин. Белого хлеба не было вообще. Мама тяжело болела, отчим допоздна пропадал на работе. К нам в дом пожаловал директор хлебозавода.
— И черный, и белый хлеб вам будут привозить домой.
Гостя выставили за порог.
Отчим-отец стал угасать. С поста второго секретаря горкома ушел парторгом на судостроительный завод. От него не отходил ни на шаг комсомольский вожак завода Толя Денисов, как будто сошел с плаката — прямые русые волосы, правильные черты лица, свой парень. Всеми уважаемый отчим был ему, как тогда говорили, наставником, вел за собой. Наверное, хорошо, когда впереди чья-то спина и не чувствуешь даже сопротивления воздуха.
Отец работал уже директором маленького заводского техникума. Потом лежал неподвижно.
После тяжелой операции хирург Тяпков сказал устало:
— Я сделал что мог. Это — конец. Рак.
Но он вдруг поднялся. Вышел на работу. Воспрял на целых несколько недель, как будто для того, чтобы не портить мамин юбилей — 50 лет. За праздничным столом улыбался гостям, но как-то скованно, как будто стеснялся, что выжил.
И опять слег.
В «Огоньке» был опубликован разворот о прославленном московском хирурге, сыне еще более прославленного хирурга. Династия. Нам повезло: безнадежного провинциального больного удалось, как — не знаю, положить в клинику к столичной знаменитости.
Много позже я узнал, что мама от растерянности собрала все деньги в доме и перед операцией повезла в Москву. Знаменитый светило-хирург знал, что больной обречен, но деньги взял.
Во время операции отчим умер.
После смерти я понял, что это был тоже отец.
В тот год заканчивалась эпоха Хрущева. И опять стояли хлебные очереди, и опять не было белого хлеба. Последние недели пожелтевший отец лежал неподвижно, черный хлеб есть не мог.
В центре, на Живом мосту (правда — живой: доски прогибались и скрипели) я случайно встретил нового партийного руководителя города — Толю Денисова. Толю.
— Нельзя ли как-то помочь…
— С белым хлебом трудно.
— Потому и обращаюсь. Это нужно не мне.
Он смотрел куда-то мимо меня. Досадливо бросил:
— Я соберу бюро. Пусть решают.
Нет, не дал хлеба.
Жив. На заслуженном отдыхе.
Ничего не исчезает просто так, даже материнская растерянность. Отец перед смертью, как новорожденный, испытал младенческое чувство благодарности к знаменитому человеку, в руках которого находилась его судьба.
— Он сам… Он сам вез меня вчера на каталке.
Может, это главное на пороге Вечности — последнее чувство, с которым ты покидаешь землю. Всего лишь и надо: не знать, что было с тобой рядом в действительности.
Аниська
Загадочный парень Витя Анисимов. Где бы что бы ни случилось — пожар, драка, похороны, — Аниська всегда оказывался свидетелем, даже если события происходили в одно время и в разных концах города. По внутренней разбитой лестнице, по кирпичным выступам мы лазили на верхушку полуразрушенной Никольской церкви. Соревновались: вечером, в темноте шли навстречу мчавшимся грузовикам — кто раньше струсит, из-под горящих фар, из-под колес отскочит в сторону.
И все же он был ближе к той стае, чем ко мне. Их было человек 10—12: троим — по двадцать, остальным — по пятнадцать. Старшие устраивали забавы, например, против взрослого глухого Севы натравливали по двое бойцов, и он всех, без разбора, молотил. После пяти-шести пар земля покрывалась кровью, и потеха кончалась.
Один из старших провокаторов — по кличке Козел. «Вот немцы вернутся, — пригрозил он мне, — вашу семью первой повесят». Стая ждала в полном составе, двое повисли по рукам, а Козел с улыбкой двинулся на меня. Как там в школе учили — условный рефлекс, безусловный? Нога сама рванула вперед, целился в заветное место, а попал чуть выше — в живот. Козел согнулся. Сзади, за спиной, Аниська прилепил к забору главного бойца. А тут еще Женя Горский, совсем пацан — 12 лет, оказался здесь случайно, и он двоих прихватил.
Почему эти двое вступились, влезли? Женю могли и покалечить. Лезут в голову правильные, стершиеся от употребления плешивые слова. Скажем так — рефлекс справедливости.