Хорошие знакомые

Война продолжалась год и два месяца. Скудные, будничные были дела мои в этот год. Мне нечем было гордиться и нечего стыдиться. Не в первый раз прерывалась почтовая связь, но прежде пустота настигала меня, когда я ломала деревянные хибары на Ямском поле, или скирдовала сено в татарской деревне, или бродила с почтовой сумкой по снежным дворам глухого прикамского городка. В Москве мне нечем было защищаться. Мне больше не хотелось защищаться. Мне хотелось помочь ему.

Я шла на работу, читала, отвечала на вопросы, ходила обедать, потом возвращалась домой, опускала синюю бумажную штору, раскладывала рукописи на столе, вычеркивала слова, вписывала слова. Из углов низом, как туман, стелилась темнота. Она надвигалась на меня, становилась плотной и жаркой. Я боролась с собой и не замечала этой борьбы, только почерк делался все тверже, все мельче, все старательнее. Вот так изо дня в день делать свое дело и думать только о нем. Думать, если нельзя помочь иначе.

Тошнота приходила не сразу. Сначала обволакивала слабость. Путались мысли, и лень их собрать, перо выскальзывало из пальцев, рука падала со стола на ручку кресла. Потом на лбу — пот, во рту унизительная липкая слюна. Я выбегала в коридор.

А потом в темной просторной кухне, упираясь лбом в холодное стекло, я думала о том, что он не знает, что он никогда не узнает, что у нас будет ребенок. Бедный ребенок. Он вырастет мрачный, молчаливый. Бедный ребенок. Я совсем не думаю о нем.

И однажды, выйдя из редакции, я почувствовала, что больше не могу вернуться в свою комнату.

Был август, но из-за дождей трава на бульваре стояла высокая и зеленая, только слабая, на ветру она никла к земле. Весь год из Москвы вывозили детей, а на всех скамейках сидели матери с малютками. По-стариковски важные, грудные беззубые младенцы в колясках, стремительные двухлетние, полуторагодовалые, готовые идти, убыстряя шаг, скорее, скорее, покуда не свалятся.

На здании ЦК партии, еще осенью поврежденном бомбой, запрятанном сейчас в светло-желтые леса, работали каменщики. Если смотришь снизу — широкие коротконогие прочные фигуры в синих комбинезонах.

Его зеленый лыжный костюм запачкан глиной, валяется в ящике. Костюм надо выстирать. Что бы ни было, его надо выстирать. Если его выстирать, будет лучше. Пусть я торгуюсь с судьбой, только так будет лучше.

Краснощекие зенитчицы, щелкая подсолнухи, прошли за аэростатом. У аэростата мягкие, еще не надутые уши болтаются, как у доброго слона. В арке желтого дома искривленное низкорослое дерево с широкой по-японски кроной на фоне кирпичной стены. Старик в теплом, наглухо застегнутом пальто играет на скрипке. Шапка на земле поблескивает затертым серебром, медью. Сто лет не видела уличных музыкантов. Кажется, сто лет и города не видала.

Бульвар круто спускался вниз, к площади Ногина. Из дверей Наркомтяжа валили толпы, расползались к трамвайным остановкам. Мужчины в ватниках, мужчины в галстуках, небритые, в многодневной щетине и гладкие, как бело-розовая пастила, пришибленные и нахальные, лохматые и лысые бронированные приезжие инженеры, бронированные москвичи.