Хорошие знакомые

— Это вы, Аксинья Ильинична? С чем пожаловали?

Взял меня под руку и провел на катер.

А на катере закружили его начальники да мастера — всем до него дело. Он будто и забыл про меня. Только уж я ни на шаг не отстаю. У дверей рубки вспомнил, обернулся.

— Входите, — говорит.

Так мы стоим по две стороны штурвала. И молчим.

— Вы присядьте, — говорит, — Аксинья Ильинична.

— Я и постоять могу. Благодарствуйте.

Вижу, что воспитанный человек, не присядет — я на кончик скамьи уселась. И молчу. Знаем давно друг друга. Свои, заводские, кадровые. Я еще помню его подручным в котельной.

— Зазнался Лобов, — начал директор и брови лохматые почесал ладонью, — гордыня одолела, а время не стоит на месте. Вы-то сами как думаете: надо ехать по затонам вашей Наде?

Я улыбнулась, говорю с расстановкой:

— Я уж бабушкину шаль в комиссионку снесла. И — концы!

— Это зачем же?

— Снарядить на зиму. Разве ж раньше вернутся? Была у меня на дне сундука дорогая шаль, берегла внучке в приданое, да что поделаешь. Там, в Сибири, женихи найдутся — приданого не запросят.

Сказала, а сама платок из рукава тащу: слезы… Бубрик встал, поглядел на меня.

— Неученая женщина, — говорит, — а все хорошо понимаете. Спасибо… А вот Нилычу вашему мы разъяснили. Посоветовались вчера в парткоме. Пусть в разум войдет. Не заслуживает он юбилея. Он рабочий — себя уважает. А то, что других не уважает, — это ему в голову не приходит. Наши девушки-комсомолки едут катера спускать — не на барина работать.

— Вы все сказали? — спрашиваю.

— Всем известно, что успехи вашего мужа готовили за счет целого цеха. Заранее его всем обеспечивали, хотя другим порой не хватало. А другие тоже могли бы работать не хуже.

— Вы все сказали? — снова спрашиваю.

— Всем известно, что было многое дозволено Лобову. И как в цехе он работал, так, говорят, вами теперь помыкает, а сам книжки почитывает. Что, не правда?

— Правда! — говорю. — Он все одну книжку читает — про женщину и социализм. Уж и живем-то мы при социализме, а он дочитывает, чего в молодые годы не успел. На полвека задержался… А почему? А потому, что все к рукам, к рукам его тянулись, — не к душе! Начальство заботилось о личной славе: дескать, смотрите, каких мы богатырей выращиваем, вот какие мы хорошие! Искапризничали человека.

— Это верно, Аксинья Ильинична, — согласился Бубрик.

— А я помню своего Петю молоденьким, — говорю и плачу и слез уже не стыжусь. — Представить не могу, что ему семьдесят… Все кажется — молодой, высокий, черноусый, меня за плечи обнимает, а кругом знамена, портреты, первомайская демонстрация. Никогда не проштрафился, на работе — зверь, всю получку мне отдавал. И не капризный, а добросовестный, самостоятельный… Кто ему, выходит, праздник испортил?..

Постоял Бубрик надо мной. Кликнул парторга.

— Завтра же, — говорит, — Петру Нилычу Лобову юбилей во Дворце культуры. Готовьте грамоту по всей форме. И подарки. Пусть все получит по первому разряду: оркестр, речи и пионерский рапорт.