Ребус [litres]

– Даже думать об этом не хочу, – прошипел младший заместитель шеф-душевника, потирая ушибленную руку. – Сейчас вычистим в экстренном порядке – и пусть очухивается. Лорца выставит его семье дополнительный счёт. Сильный же он, червяк шестерёночный! И зачем было меня так хватать?

– Видимо, хотел прижать твою руку к столу и проткнуть карандашом, Ерл, – предположил Клес. – В Гоге так делают с нечестными людьми, а он, видимо, подумал, что ты хочешь его обдурить. Ты ещё легко отделался – Лорце он бы шею свернул.

У Вонцеса обострилось проклятие преследования, как полагал Ерл Лунеэ – из-за телесного недомогания, вызванного тем, что больной просидел весь вечер с открытым окном, из которого в палату сочился этот поганый туман. Клес был согласен, что дело в тумане, но сомневался, что дело телесное. Закончив с иглами и отладив окуляры, он жестом дал понять, что всё готово, и душевник склонился над одним из приборов.

– Клес, – позвал вдруг врач, не отрываясь от окуляра. – Погляди-ка!

Клес, который с душескопом работать не любил, потому что знал, чего это стоило, сколько бы Ребус им ни платил, нехотя встал у другого окуляра.

Нутро Вонцеса было таким же, как и в прошлый раз – серый лабиринт, полный потайных дверей и смотровых окошек, глазастые фонари и шепчущие рупоры на каждом углу. Чтобы найти посреди кирпичного безумия душу механика, нужно было пройти в самый центр лабиринта, пройти своей сутью – а иначе он не давал себя лечить.

Клес шёл об руку с проекцией Ерла Лунеэ, не обращая внимания на преследующие звуки и проблески – в конце концов, это чужое преследование, им обоим должно быть всё равно. Но вдруг что-то со свистом пронеслось рядом, и где-то там, в кабинете, Клес почувствовал, как волосы на голове у него встали дыбом.