Балканская звезда графа Игнатьева

В длинном сюртуке, больше похожем на халат, в шапочке-ермолке на серебрящейся сединой голове, в очках в золотой оправе и с безмятежной улыбкой на лице. Таким его запомнил редактор «Русской старины» М.И. Семевский, навестивший бывшего дипломата в Ницце. Журналист записал его разговоры и позднее их опубликовал. Это — всё, что осталось после Горчакова в мемуарном жанре. О своём многолетнем оппоненте графе Игнатьеве Горчаков отзывался с раздражением и крайне пристрастно, отдавая, впрочем, должное его уму и таланту.

Себе князь совершенно не изменял, сохраняя не только спокойствие духа, но и присущие ему чувство юмора и любовь к прекрасному полу, заигрывая по старой привычке с милыми барышнями на набережной или с продавщицами-галантерейщицами. Рассказывают, что однажды он забыл застегнуть ширинку. Когда на это обратили его внимание, Горчаков с невозмутимым спокойствием отвечал: «В России принято хоронить покойника с открытым лицом».

Дольше всех, как кряжистый тевтонский дуб, держался в политике Бисмарк. Новый самоуверенный и честолюбивый кайзер Вильгельм II отказался играть второстепенную роль, заявив на одном из банкетов в 1891 году: «В стране есть один лишь господин — это я, и другого я не потерплю», и вскоре «железного канцлера» попросили на выход. В отставке Бисмарк критиковал правительство и косвенно императора, писал воспоминания, а также периодически сидел на диетах, стремясь похудеть. В возрасте 68 лет князь страдал целым букетом заболеваний — мигренью, невралгией лица, бессонницей, расстройством пищеварения, отёками ног, расширением вен — и весил больше 120 килограммов! Смерть освободила его от телесных мук. Его лицо было похудевшим и спокойным, а массивный бульдожий подбородок поддерживал специальный бандаж. Любимые доги выли возле постели усопшего...

Графа Игнатьева выкинули из большой политики в 50 лет, когда возрастом расцвета для политика считалось шестьдесят-семьдесят. Заняв пост министра внутренних дел, он предложил новому царю собрать представителей всех сословий, национальностей, вероисповеданий — от «земли» — на Земский собор, чтобы сообща искать выход из противоречий. Николай Павлович прекрасно понимал, что без участия народа решать судьбу России нельзя. «Таким образом, — считал граф, — сложилась бы, без потрясения устоев русская самобытная конституция, которой позавидовали бы в Европе и которая заставила бы умолкнуть наших псевдолибералов и нигилистов». Интересно, что предлагаемый Игнатьевым созыв Земского собора в некотором роде напоминал Съезд народных депутатов, который через 100 лет был собран Михаилом Горбачёвым... Увы, Александр III, которому был представлен проект, через пару часов отправил графу Игнатьеву записку: «Взвесив нашу утреннюю беседу, я пришёл к убеждению, что вместе мы служить России не можем». Это автоматически означало отставку.

Так бросались энергичными людьми, в то самое время, когда Победоносцев, теневой правитель Российской империи, хватаясь за свою лысую голову, восклицал «людей нет!» и без конца жаловался на упадок и бездействие администрации. Ни он, ни царь в упор не видели рядом «русской души, деятельной, горячей». Все вокруг им казались «дряблыми, нерешительными, умеющими только кричать и пустословить». Кандидатуры министров и губернаторов, готовых поддержать шатающийся престол, просеивались словно сквозь мелкое сито. Отбирались же самые угодные начальству. Вот и получалось, что сито само по себе может быть и было тонким, но драгоценная мука, просеиваясь через него, улетучивалась. Это было начало конца. Конца имперской бюрократической России...