Карьеристы [Роман, рассказы]

— Они с собаками! С собаками! Слышишь? С обученными собаками!.. Давай прямо тут, на этой поляне. Руби березовые ветки. А я буду веники вязать.

— Веники?!

— Да, да, да! Веники! И надо торопиться. Все скажу… Топор есть?

— Есть.

— Неси!

Работала она ловко. Оборачивала лозой сразу пару пучков веток, закрепляла, стягивала их вместе, откидывала в сторону, принималась за следующие.

— Мы были готовы, — заговорила она, не прерывая работы. — Весь хлеб свиньям отдали. Привязаться было не к чему. Но, как на грех, они нашли половину окорока. А другую с собой приволокли. Составили: подходит. Кость отрублена. Значит, мы продукты партизанам давали. Отец юркнул к забору, хотел в сарае спрятаться. Они его выволокли, избили, сарай подожгли. Я кинулась скотину спасать. Выгнала свиней, а те, увидев гестаповцев, бросились назад, в огонь. И кобыла выходить не хотела. Еле вывела, набросив на голову мешок. Гестаповцы еще топтались во дворе, жрали окорок. Один было бросился ко мне, машет руками, орет как сумасшедший. Ну а я тащу лошадь прямо в лес. В лес! В лес! Верхом села, когда они уже не видели.

Аделе умолкла, только, тяжело дыша, продолжала ловко вязать веники; загорелое личико, крепкие небольшие руки — она казалась совсем маленькой — девчонка-подпасок, да и все; а ведь удивительно выносливая, сообразительная, никогда никаких жалоб, слез.

Ему не хотелось ни расспрашивать о подробностях, ни утешать, ни соболезновать; он думал о том, что не меньшее несчастье постигло их отряд, думал о погибших товарищах, вспоминал их лица, храбрость, азарт, бессмысленную отвагу последнего боя и все прислушивался.

Лес невозмутимо шумел, как будто не катился недавно по нему гул, когда взорвали они плотину. Где-то вдали лаяли собаки — злые, чужие. А рядом бродило большое непоправимое горе.

И все-таки в любой критической ситуации главное — действовать. Как действовать? Зачем действовать? Не было сейчас никакой возможности стремиться к чему-то определенному. Только вот она, Аделе, хоть каменный град на нее падай, не теряется, рвется вперед и, глядишь, отыскивает неожиданный, хитрый и надежный выход.

Прошло совсем немного времени, а Аделе уже навязала целую гору веников. Оглядела свою работу, улыбнулась, словно хваля себя за ловкость, стряхнула с одежды мелкие веточки.

— Достаточно! Теперь лозняка наруби, для корзин, а я веники погружу.

— Для корзин? — спросил он и понял, что задал ненужный вопрос: уже представлял себе в общих чертах задуманную ею хитрость.

— А для чего же еще? — усмехнулась она. — Наруби, побольше наруби, сколько утащить сможешь… Да поровнее…

Он торопливо тюкал топором двух-трехметровые хлысты и думал, что никто не будет их вымачивать и плести корзины. Почему она ничего не говорит? Каким образом собирается спастись? Объяснились бы, обсудили, как избежать риска, как вести себя, если случится что непредвиденное. Но Аделе молчала. Казалось, что эта небольшого росточка, красивая черноглазая девушка была лишь действием: движимая могучей интуицией, избирает она то или иное направление работы и не раскрывает рта, сосредоточившись лишь на выполнении задуманного.