Карьеристы [Роман, рассказы]

Нельзя привыкнуть к серым бетонным стенам, колючей проволоке, сторожевым вышкам и неизменному распорядку дня. По прошествии длительного времени можно стать бесчувственным, отупеть, не реагировать больше на упавшего и царапающего ногтями землю человека, но никогда не перестанешь ощущать тень, которая витает у тебя над головой или ползает у ног. Кто-то тихонько сказал: все это дьявольская выдумка. Ничего себе выдумка, разве дьявол сумел бы изобрести такое, думал Юрас, когда его в который раз гнали на бесконечный «урок» опознания, который они именуют «мозговой функцией». Дьявол не столь могуществен, чтобы постоянно швыряться этими вновь найденными, из каких-то недр извлеченными камнями страха; бессмысленно кидать их в людей — уходящих, приходящих, бегущих и не находящих куда убежать.

Юрас выдержит… Снова Юрас? Он же не Юрас. Нет! Нет! Нет! Он — Стунгис! Стунгис! Таким родился на свет. Фамилия — от отца. Третий двор; белые ставни; один дымоход; на крыше аистиное гнездо… Он скажет все-все: отец хром — припадает на ногу, два брата умерли от тифа. Пусть спросят у соседей, они подтвердят. Но эти не спрашивали и не станут спрашивать. К чему им? Правда им не нужна. Нужны только его страдания… Они неразговорчивы: сажают к стене, зажигают яркий фонарик, медлят, считают капли его холодного пота; направляют луч в глаза и долго не отводят, молчат; время останавливается. Его глаза уставились в одну точку; лицо застыло, дышит раскрытым ртом, сдерживая крик…

— Юрас! — слышится знакомый внушительный голос.

— Нет! Я — Стунгис!

Отвечает спокойно, уверенно. И вдруг с облегчением переводит дух. Он выдержит. Теперь знает, что и на этот раз выдержит.

Они гогочут. Смех бьет его по нервам, как удары кулака. Смех жестокий, похожий на эти бетонные стены; люди так не смеются.

«Звери, скоты, гиены». Не стоит думать, все равно не придумаешь им подходящего прозвища, важно спокойствие, они же читают по его лицу — ищут знакомое выражение, ждут, когда оно вздрогнет. Лицо застыло, губы стиснуты; только почему крупные капли пота катятся со лба? Но они ничего не выдают, одно только душевное страдание; а страдает каждый, попавший сюда.

— Юрас!!! — внезапно кричит кто-то из них, и все трое напряженно смотрят ему в лицо.

Он не вздрагивает.

Снова луч батарейки впивается в глаза.

— Ты — Юрас! Юрас! Юрас!

— Нет. Я — Стунгис.

Жестокий, бессмысленный поединок. Ведь все равно конец предрешен, независимо от того, выдержит он или нет. Если можно было бы сейчас обрести тот великий смысл, который укрепил бы его дух, примирил с судьбой мученика, осветил лицо, он бы с улыбкой встретил удары. Хотя нет, мучеником он быть не хочет, но перед ударами никогда не склонит головы.

Смысл силы! Силы! Возникает неудержимое желание прорваться сквозь пули, сквозь стену, через колючую проволоку. Так и будет. Он прорвется… Теперь мысль охвачена жаждой силы — страстной жаждой необоримой силы.

Неожиданно пот на лбу высох; лицо стало другим, он чувствует: другим; все видится в новом свете. И они это почувствовали, долго не отводили луча от его лица.