Хроники полёта на Марс 2078. Воспоминание

– Хм, – задумался Доминик, – похоже на пол или… врата.

Приподнявшись, Луалазье отложил в сторону шлем. Словно изучая поверхность, пришаркивая, отошел от компаньонов метров на десять, остановился и в этом месте снова обследовал поверхность.

– Так-так, – сказал он вслух, – pancia darned3.

– Что у тебя, Дом? – поспешил к нему Ястребов.

– Похоже, это «что-то» все же имеет границы. Но что это? Большой люк?

– Хм, – задумался Ястребов, – дай-ка подумать.

Он выпрямился, осматривая стороны.

– Никто не знает, – заключил он.

Его взгляду больше ничего не попадалось, что могло бы дать подсказку. Лишь скалистые стены, уходившие вверх, насколько можно было видеть их очертания.

– Вот что интересно, коллеги… – негромко сказал Андрей.

Внутри жерла для отчетливой слышимости собеседника можно было говорить и вполголоса. Отзвук, отходивший от стен, давал такую возможность. И если бы здесь летала муха, то ее жужжание было бы громким.

– Либо это большой предбанник, либо камера, – пошутил Ястребов, скорее обращаясь к самому себе.

– Предбанник? – переспросил его любопытный Луалазье. Ему всегда хотелось уточнять что-либо, что было ему непонятно. – Это то, что в жилом помещении, Андрей?

Луалазье также интересовало предназначение этого помещения.

Однако Андрей Ястребов не ответил неграмотному итальянцу о структуре русских жилищ. Его голова была занята другими вопросами.

– Черт побери, да откуда идет свет в этих казематах?

Тусклое освещение вполне давало возможность видеть людей и края пещеры.

– Гляньте-ка вверх. Может, вы различите кратер? – Подняв голову и вглядываясь в темноту, Ястребов хотел привлечь к своим догадкам других астронавтов. – Это ясно как дважды два: магма застыла моментально, как только первая часть ее вышла наружу.

В разговор вступил молчавший бортинженер:

– И не спрашивайте ни меня, ни себя, пожалуйста, кто здесь расчистил все и так прибрался.

Ни Ястребов, ни Луалазье даже не подумали об этом, но оба посмотрели в сторону умного коллеги. В действительности же строение вулкана, где некогда, вероятно, образовывался очаг горячей лавы, напоминало лишь пространство обычной пещеры.

Около полутора часов в помещении кто безмолвно сидел, кто стоял, кто бродил, как Ястребов. Стало ощущаться состояние голода. Русский в который раз прижимал палец к уху в надежде услышать малейший сигнал в наушнике.

– Крона, Крона, я Айсберг, прием… – тщетно вызывал он «Паларус».

– Бессмысленно, – сказал Волон Ястребову. – Она не слышит нас, – вздохнул, поддавшись отчаянию Волон, – если вообще когда-либо сможет услышать…

Настроение французского коллеги удивляло русского. Всегда подтянутый, смотрящий с уверенностью вперед, и, если что-то вдруг не так получалось у него, Волон во что бы то ни стало старался приложить максимум усилий для разрешения проблем. Теперь он был не похож на самого себя. Был не таким, каким представлялся команде раньше. Он сидел, вжав подбородком в колени, задумавшись, возможно, о семье, которую так расхваливал в начале полета и о которой вспоминал в последнее время все чаще. Он был похож на одинокую каменную фигуру.