Мой генерал Торрихос

Однажды я привёз его в Фаральон вместе с его женой и маленьким сыном. Он хотел представить их генералу. Мальчишка при этом закатил генералу пощёчину. Это цена, которую часто платил генерал, будучи большим «чикиллеро» (имеющим слабость к детям. — пер.). Однажды, будучи на Кубе в пионерском лагере, он заметил очаровательную малышку лет пяти, не больше. Подошёл к ней, взял на руки, поднял и заговорил по-детски: «Это кто тут у нас такая красивая, такая драгоценная?» И вдруг эта девчонка ответила ему, чётко произнося слова, как отрезала бритвой: «Я — марксистка-ленинистка!» Генерал молча, осторожно, как будто держал в руках взрывчатку, опустил её на землю и пошёл дальше. Кто его научил быть таким «чикиллеро»?

Когда Гуагнини вернулся в Аргентину, он исчез. Его исчезли. Я не был тогда уверен в том, что он был партизаном. Думал, просто интеллектуал. Хотя для фашизма этого достаточно, чтобы считать его врагом. И фашисты не ошибаются.

Потом я узнал, что он был партизаном и занимал важный пост в организации — отвечал за пропаганду и публикации.

Генерал сделал всё возможное, чтобы спасти его. Даже послал в Аргентину для переговоров с генералом Галтьери, «героем» войны за Мальдивы, своего племянника Эфебо, брата полковника Диаса. Эфебо вернулся с информацией о том, что Луис Гуагнини почти наверняка убит.

Луис был элегантен, держал себя с достоинством и вместе с тем обладал большими способностями в решении политических вопросов. Из всех ушедших моих друзей он — единственный, который не приходит ко мне во сне и воспоминаниях, как будто бы отвергает тем самым свою смерть и притворяется, что, собственно, и жизнь его особо не интересует.

Нет, я не прав, не единственный. То же происходит у меня и с генералом. Возможно, по той же причине, что и с Гуагнини, а возможно, потому, что земля, в которой он сейчас лежит, ему интересна больше, чем те удовольствия, которые я мог бы предложить ему: пробежки в парке старого гольф-клуба, бокал вина или любовь женщины.

Не то происходит с Германом Помарисом, который сразу и долго после своей смерти посещал меня почти ежедневно, чтобы почувствовать вместе со мной то, что чувствую я. Но должен признаться, что со временем я привыкаю к тому, что его нет, и он приходит ко мне всё реже и реже.

То же происходит и с Эдуардо Контрерасом, гордецом, не любившим доедать лишнее… Время от времени я вижу, как он удивлённо смотрит на меня с его особой улыбочкой, которая за столько лет, прошедших после его смерти, осталась неизменной.

Другие же, как и мой ушедший отец, производят на меня впечатление, что используют меня как ложку, черпая происходящее вокруг меня, не соревнуясь со мной в том, что я чувствую и делаю, просто потому, что и я не соревнуюсь с ними и всё, что делаю, отдаю им.