Будь ножом моим [litres] [Be My Knife]

Он спит. Уснул, утомившись. Он проспит до утра, и я не смогу дать ему фенитоин[33]. Он кричал, плакал и потерял много крови. И злился после каждого падения. Хотела бы я тоже, как он, заснуть и проснуться когда-нибудь потом. На лбу у него появился новый большой порез, и он начнет расчесывать его завтра утром. В этот раз я едва не пострадала сама. Не считая моих обычных страданий. Если когда-нибудь меня попросят вернуть залог, как я предъявлю свое лицо со всеми его шрамами? Будь я проворней, будь я не такой неуклюжей, я могла бы хотя бы упасть под него и смягчить ему падение. Пусть мое тело хоть как-то пригодится.

Я пишу просто так, чтобы не думать, чтобы устоять перед искушением перелистать тетрадь назад и встретить его. Тебя. Ты, ты. Где ты сейчас? Как возможно, что ты и не догадываешься о подарке, который я приготовила здесь для тебя? Как ты мог не почувствовать, что я была с тобой целую неделю, слово за словом? Десятки и сотни страниц под этой страницей. Я чувствую себя ореховой скорлупкой на штормовых волнах, когда пишу и посвящаю тебе эти записи. Мне только сейчас пришло в голову, что следовало бы добавить предисловие в начале этой тетради или какое-то объяснение в конце. Но что бы я написала? Что могла бы сказать? Возможно, ту фразу, которую я написала тебе однажды, что для меня изучить другого человека и рассказать ему что-то новое о нем самом – величайший дар любви. Величайший.

Кроме того, я подумала, что, если ты прочтешь все свои письма подряд, без моих, от первого до последнего, ты узнаешь много нового о себе. Не только «плохого», которое ты иногда так охотно видишь в себе. Возможно, ты начнешь смотреть на себя другими глазами. К примеру, моими. Но я скажу тебе все это, только когда мы встретимся лицом к лицу. Сейчас, пожалуйста, не тревожь меня, Яир, отпусти. Мне нужно написать о другом.

Он пробежал по садовой дорожке прямо до меня, вероятно, не понимая, почему я не бегу к нему с криком: «Кто это пришел ко мне?» Посередине дорожки, в том месте, где не хватает одной плитки, есть ямка. Амос уже два месяца обещает заделать ее, и до сих пор у него не было на это времени. Нога Йохая попала в эту ямку, подвернулась и… Это не оправдание. Обычно я никогда не жду, чтобы он добежал до этого места. Я всегда оказываюсь там быстрее, чем он. Возможно, потому что он бегает так – счастливо, свободно – с двухлетнего возраста. Мы всегда радостно машем руками и скачем друг другу навстречу. Но, едва очутившись в моих объятиях, он тут же в ужасе отскакивает, не понимая, кто я такая (и с чего это вдруг я пишу об этом?). Что же произошло сегодня? А то, что я увидела его. То есть я увидела его таким, каким мне нельзя его видеть: увидела, как его трясет. Его ступни. Как упали его очки и вытянулось лицо. Мне нельзя писать о таких вещах. Я только подумала, что он старается, так сильно старается, но не может воспарить. Мгновение неконтролируемого гнева. Не на него. Не на него? Да, отчасти и на него. На то, что сдерживает ее внутри его и не дает ей вылупиться из его скорлупы. Прошло уже десять лет, а я все еще ищу знаки и намеки. «Гнев на него» (как я набросилась на тебя за эти слова). Да. И злость на Амоса из-за плитки. Злость на Анну – я и ее не обделила сегодня. Вся эта злость так и не сложилась в единый ответ.