Крестоносец [СИ]

— Значит, вы мне не приснились… Доброе утро, господа! За что же вас сюда упекли?

— Нас оклеветали, — в очередной раз опередил меня Роланд. — Обвиняют в убийстве, которого мы не совершали. Вернее, совершали, но мы защищались от разбойников. А теперь один из них заявляет, будто это мы с Симоном на них напали.

— Мир несправедлив, — вздохнул старик. — А по виду вы вроде как не крестьяне, верно?

— Это точно, мы рыцари, шевалье, крестоносцы. Отправились в Святую землю карать неверных. А вас за что сюда заточили?

Оказалось, старик сидит за долги, причём сидит ещё с прошлого года. Сам он из деревушки Гельзенкирхен, где прожил всю свою жизнь. Задолжал он местному «кулаку», зажиточному крестьянину. Ещё прошлой весной занял у него пятьдесят денье местной чеканки на покупку вола, чтоб пахать землю, при свидетелях пообещав вернуть по осени деньги с процентами после продажи зерна. С покупкой вола договорился в соседней деревне. Но до неё деньги не довёз, по пути был ограблен. Не исключено, что кто-то предупредил разбойников, хорошо хоть жизнь сохранили.

Так и вышло, что в плуг впрягаться пришлось самому, а сзади шли дочь с внуком. Да только силёнок хватило вспахать от силы четверть того, что планировал. Пошёл было на поклон к заимодавцу, просить отсрочить платёж ещё на год, но тот подал на него в суд. Всё собранное зерно конфисковали в пользу «кулака», чтобы покрыть часть убытка, старика упекли сюда, а дочь с внуком продали в рабство заморскому купцу из южных земель. Так что сидеть тут ему на казённых харчах до конца дней, которые, чувствует он, скоро уже наступят.

Да и харчи-то — чёрствый хлеб да вонючая вода. Одна радость — заставляют таскать ан улицу вёдра с отходами жизнедеятельности как своими, так и из соседних камер, благо что те редко пустуют. Солнце хоть на несколько минут увидеть получается, да воздух впалой грудью вдохнуть. И что меня окончательно добило, Гансу было пятьдесят три года, а выглядел он на все семьдесят. То ли жизнь такая у крестьян тяжкая, то ли время, проведённое взаперти, так измочалило нашего собеседника… Не хотел бы я повторить его судьбу.

— Чувствую, недолго мне осталось, — снова вздохнул Ганс. — Да и ладно, это всё равно не жизнь. Об одном жалею — не увижу больше ни дочку, ни внука.

И неловко смахнул выступившую в уголке глаза слезу. У меня аж ком в горле встал, да и Роланд подозрительно захлюпал носом. Вот же гадство какое… Кругом одна несправедливость! И через восемьсот лет мало что изменится.

СССР, говорите? Ну, и там несправедливости хватало. Смысла перечислять не вижу, читающие эти строки, если им довелось пожить в «эпоху развитого социализма», прекрасно помнят и очереди за всем и везде, и отставание в технологиях, и номенклатурную «кормушку», о которой не слышал только глухой… И всё равно те годы мы считаем лучшими в своей жизни. Для кого-то они стали синонимом беззаботного детства, а кого-то устраивало, что за него все решения принимает государство, а от него только и нужно, что пять дней в неделю ходить в своё КБ или на завод.