Прощание с Византией [publisher: SelfPub]

Император попытался личным примером убедить греческий епископат, но безуспешно. Была организована встреча архиереев с царем, и Михаил VIII настойчиво доказывал, что уния – ничтожнейший пустяк, который не следует воспринимать близко к сердцу; гораздо опаснее ужасы войны и грядущая перспектива утраты Константинополя. Он убеждал, что папа по праву должен называться «первым братом», приводя в пример Евангельского Лазаря, назвавшего Авраама «отцом». Право апелляции к Риму, полагал василевс, также не подлежит сомнению, как имеющее древнее происхождение и закрепленное в святых канонах. В целом, заканчивал император свою речь, разногласия между Восточной и Западной церквями ничтожны, а потому не следует бояться унии[438].

В целом он был, безусловно, прав. Правда, здесь возникали два чрезвычайно важных обстоятельства. С одной стороны, византийцы требовали проведение Вселенского Собора, поскольку, «несмотря на все величие Римской церкви, она не может сравниться со Вселенским Собором или Вселенской Церковью», – полагали они. С другой стороны, латиняне в принципе тоже были готовы пойти на это, но при условии, что Вселенский Собор лишь станет свидетелем унии Востока с Западом, акта признания византийцами власти папы и их подчинения Римскому престолу.

Ни о каком обсуждении спорных вопросов, по мнению западных иерархов, и речи быть не могло, поскольку это подрывало убеждение в абсолютной чистоте латинского вероучения. Впрочем, благодаря кипучей энергии императора и его дипломатическому искусству первоначально перечень самых основных вопросов, под которыми должны были подписаться греческие епископы, был невелик[439].

Рим пока что не ставил вопроса о латинских догматах и, главное, о Filioque – папа требовал лишь признания своего примата в Кафолической Церкви и поминания ранее остальных патриархов. Прими византийцы эти требования, и можно было считать, что вопрос с Римом улажен. По крайней мере, через некоторое время, когда Римская курия выставит более жесткие и тяжелые условия, греческие архиереи будут горько жалеть об упущенных возможностях и оценят правоту царя.

Однако в тот момент даже такие сверхмягкие условия не устраивали восточный епископат. Оставив все дела, император сосредоточился исключительно на церковном вопросе. Вновь и вновь он убеждал клир и представителей самых знатных семей, недовольных позицией василевса, что гораздо удобнее и важнее предотвратить угрозу, чем потом бороться с ней. Если латиняне вновь возьмут Константинополь, они сделаются господами не только веры и церквей – это греки уже видели по прежним примерам, – но и всего остального: жилищ, жен, имущества, детей, наконец, свободы. «Дойдет до того, что некому будет отстаивать отеческие обычаи и законоположения, равно как священные правила и догматы, но все легко извратится и уничтожится», – убеждал Михаил VIII[440]. Но все было бесполезно.