Линка (СИ)

Недобро улыбнулась.

Некрасиво.

С такой улыбкой восходят на смертное ложе. Казалось, что ещё мгновение — и на её мордочке отразится истинное безумие, и смехом проскочит по стенам того, что некогда было величественной залой.

А раскрытые двери пугали таящейся в темноте неизвестностью. Чернота оттуда манила, звала, призывала любопытство пробудиться — и смотрела, позабыв обо всём. Трюка расхохоталась, как я и думала. Мне думалось, что я должна была услышать ликование, а услышала лишь безнадежность, испуг и отчаянье. Осознание того, что Трюка проиграла на пару со мной, упрямо пробивалось в мою голову. Нет, она не хотела раскрыть эти врата собственнолично. И там не пряталась жизнь, тысяча возможностей и золотые горы, о которых мне говорил Черныш. Там пряталось… что-то.

Существо, что до этого так жаждало свободы вдруг потеряло всякий интерес к миру, что, наконец, раскрыл ему свои двери. Может, он просто боялся этого безумного хохота? Никогда бы не подумала, что Трюку можно свести с ума, а вот поди же…

Зала заполнилась густым, словно молоко, туманом. Стелилась по полу, огибала резные и уцелевшие колонны, пробовала на вкус всех, кто был поблизости. Потонула где-то в его недрах единорожка, остался лишь гогот. Мне почему-то казалось, что ещё мгновение — и я услышу предсмертный вопль. Хохот не прекращался.

— Чего тебе не хватало от жизни, куколка, а?

Я молчала. Красный туман опускался все ниже, пряча от меня целый мир. Или целый мир от меня?

— Ты была бы счастлива, ты бы никогда не знала ни голода, ни горя, была бы обласкана искрой… зачем?

Мне показалось, что голос стальной волшебницы предательски дрогнул и её истерика вот-вот сменится с смеха на слезы.

Туман становился плотнее. Он собирался воедино, наконец, решив принять хоть какую-то форму. На миг всё стало виднее — вот только это была уже не та зала, в который мы были. Разноцветная, она торопилась обрадовать нас невероятными образами и мешаниной цветов. Из стен торчали деревья, водопад зеленой густой массы бил стремительным, но бесшумным потоком прямо в потолок. Сквозь оный пробивались лучи черного солнца и до бескрайности белого неба.

— Довольна? — то ли с вызовом, то ли с осуждением спросила у меня Трюка. Я приподнялась, сев на колени, наблюдая за тем, что будет дальше. Надо уходить, умолял меня здравый смысл.

Трюка вспыхнула — я видела, как её похудевшее в одночасье тельце зашлось ярким пламенем. Языки огня жадно облизывали её, норовя сожрать в любой момент — яркий луч из её рога устремился к появившемся существу. Устремился, и разбился. Разлетелся тысячью искринок от одного только прикосновения — тварь умело сдерживала ладонью натиск чародейки. Тот луч, что разрезал и убил Черныша, был для него чем-то вроде щекотки. Отчаянье в глазах Трюки приобрело новый оттенок.

Трюку подхватила когтистая красная лапа — прямо за глотку, приподняв почти до жалких остатков потолка. Единорожка не увернулась, даже не попыталась отскочить в сторону, с равнодушием приняла собственную судьбу.

Туман всё ещё клубился, а пыталась различить очертания существа, которому я помогла оказаться на свободе.

— Долго… как же долго я мечтал об этом, — пророкотал голос — или это была бессвязная какофония звуков.

— Когда я родился здесь — не было этого порядка, не было этой до омерзения противной логики. А ты — ты станешь первой, с кем я разделаюсь за своё заточение. Не подскажешь мне, где старик? Я так давно не видел его!

— Не твоё дело, — прокашляла в ответ единорожка.

— Не важно. Не важно! — прогрохотало нечто, отшвырнув Трюку, как соломенную куклу. Единорожка шлёпнулась о бетонные плиты, проехалась, оставляя искристый след.

— Как долго… как… долго! — казалось, Оно никогда не устанет повторять одну и ту же фразу. Воздев руки к небесам, он исторгал из себя всё больше самого себя. Мир спешил обновляться. Спешил разодеться в новые цвета — безумные, некрасивые, яркие. Словно кто-то сумел обратить цыганскую юбку в целый мир.

Я чувствовала, как нити искры ускользают из моих рук. Буря над нашей головой иссякла, разошлась облаками, оставив после себя лишь жалкое воспоминание.

Трюка приподнялась, помотав головой из стороны в сторону. Слипшаяся грива упрямо лезла ей в глаза, искра текла изо рта, ушей и носа. Избитая, раздавленная, она напомнила меня саму сменяя, когда голубая волшебница решила оставить меня в рушащемся доме. Сейчас подожмет ноги, свернётся в позе эмбриона и будет ждать собственной смерти?

Трюка растаяла. Не умерла, как Крок, осев безжизненной тушкой — медленно испарилась. Словно ветер слизал её языком.

На меня набросились сзади — тысячи маленьких жуков, с острыми жвалами торопились испробовать меня на вкус. Нахальные, они стремились залезть мне прямо в рот, щелкали клешнями прямо перед глазами, по рукам противно перебирали их крошечные лапки.

Я завизжала — завизжала от неистового страха не просто умереть. А навсегда потонуть в этой массе. Шелест крошечных крыльев что-то нашептывал мне на непонятном языке, просил не торопится, остаться — ведь будет так весело!