Любовь танцовщицы

   Бред. Скрыть что-то от человека, обведшего вокруг пальца все госслужбы при СССР? Конечно, он знал о разрывающих меня чувствах, и они его...забавляли. Смешили. И дед восхищался.

   Нет, он меня любил. В детстве читал сказки, покупал конфеты и даже ездил со мной по врачам, когда на одной из тренировок я сильно потянула связки. Волновался, нервничал, орал на всех, чтобы пошевеливались. Но он любил меня...снисходительно, как бы свысока. Как любимую собаку. Самую любимую в своей жизни, но собаку.

   Ты сделаешь для нее все - лучшая еда, внимание. Лучшая жизнь. Ты будешь уделять ей время, ездить рыбачить и купать ее. Выгуливать. Но она все равно останется собакой. И даже если с ней что-то случится, например, она попадет под машину и не сможет ходить или же просто умрет, ты будешь горевать. Долго. Сильно. Ностальгически вспоминая ее спустя много лет. И возможно, ты никогда больше не заведешь себе собаку, потому что будешь помнить о той, единственной и любимой. Но собаке. Не равной тебе. Бессловесной, почти неразумной твари.

   Чем старше я становилась, тем чаще и неотступнее меня преследовало это сравнение. Мне противно становилось, но картина вырезалась в памяти. Дед любил и меня, и свою дочь, я ничего не хочу сказать. Разница? Дедушка понимал, что мама обычная болонка, которая дальше лая не пойдет, а я...мне же доставалась роль ротвейлера, наверное. Я, определенно, была интересней.

   Первый самый крупный конфликт у меня с ним состоялся, когда на горизонте нарисовался Манченко. Мы с ним невзлюбили друг друга с первого взгляда. Не знаю, есть любовь с первого взгляда, а вот неприязнь - точно есть. Меня тошнило, стоило мне взглянуть на этого разжиревшего волосатого урода. Мутило. И стоило представить, что он будет лапать мою мать, мне хотелось задушить деда голыми руками.

   - Зачем он тебе?

   Я без приглашения ворвалась в дедушкин кабинет и нагло плюхнулась на стул, закидывая ноги на стол. Я знала, что дедушке это не понравится, но не позлить его не могла. Жилка на морщинистом седом виске дрогнула, и я увидела, как дед часто задышал.

   - Что это такое? - яростно кивнул он на мои закинутые ноги. - Я тебя спрашиваю.

   Я с преувеличенным интересом осмотрела серебристые босоножки с тонкими высокими шпильками. Да уж, такие босоножки девушки моего возраста не носят, но мне было плевать, вот честно. И плевать даже на то, что люди, видя обутую подобным образом меня, думают, что я, мягко выражаясь, девушка легкого поведения.

   - Это? Босоножки от Вайтцмана. Нравится?

   - Убери ноги со стола.

   - А то что? - я изогнула бровь, бросая вызов.

   - Выкину отсюда, - дед же, напротив, выглядел невозмутимым и собранным. Не то что я.

   - Сам?

   - Скажу охране.

   Я поубавила гонор и опустила ноги на пол. Если я хотела чего-то от него добиться, то мне нужно вести себя менее вызывающе и нагло. Но куда деть желание орать от беспомощности?

   - Я поговорить хотела.

   Дед хмыкнул.

   - Ленточка, я уже понял. Дальше что? Давай скорее, а то у меня дел невпроворот.

   Меня раздражало такое обращение. Я сжала челюсти и пару раз выдохнула, гася всю ярость.

   - Зачем тебе этот Манченко?

   - Хм, - дед лениво раскладывал бумаги, не отводя от меня глаз, - а раньше бы ты по-другому спросила. Забавно, даже твоя мать спросила по-другому.

   - Мне без разницы, как спросила мать. Я спросила, зачем он тебе нужен?

   - Скажем так, мне выгодно, чтобы его возможно и капиталы влились в мой бизнес, - каждое слово подобрано практически с хирургической точностью. - Он умный и предприимчивый человек.

   Я презрительно скривилась, от волнения сжимая ручки сумочки.

   - У него всего лишь сеть продуктовых магазинов. Зачем тебе это? Слишком мелко.

   У деда от изумления и удивления приподнялись обе седые брови. И он окинул меня взглядом с головы до ног. По-другому.

   - А ты откуда знаешь?

   - Откуда надо.

   - Ну что ж...какой вопрос, такой ответ, ленточка. Это выгодно. Это хорошее вложение денег. А Манченко - умный хваткий мужик. Я удовлетворил твое любопытство?

   Я скрипнула зубами и нечаянно прикусила язык. Больно. Но куда больнее смотреть на пустое, какое-то мертвое лицо деда, как бы мимоходом меняющего нам с матерью жизнь.

   - Почему нельзя найти кого-то другого? - с отвращением к самой себе выплюнула я. - Не Манченко. Есть много других...

   - А какая разница? - спокойно спросил дед. Я не ответила, опустив глаза. А в мозгу билась только одна мысль - ненавижу. - Вот и я ее не вижу. Это все?

   - Что "все"? - не поняла я.

   - Это все, что ты хотела узнать?

   Я поднялась со всем достоинством, которое могло быть у девочки четырнадцати лет, и направилась к выходу, небрежно бросив через плечо короткое "да".

   Второй раз мы поругались с дедом, когда я отказалась брать его фамилию. Я уперлась как баран, не слушая ни мать, ни деда, ни Геворга. Никого.