Суета и смятение

Биббз сумел почти позабыть о «бесполезных» размышлениях, не оставив себе на них времени. Он беспрестанно трудился и возвращался домой по вечерам, продолжая думать о работе, да и говорил он теперь исключительно о ней. Но он ее не воспевал. Он часто бывал в городе, где людям на улицах петь воспрещается. Они могут издавать любые — самые чудовищные — шумы, сотрясая здания вокруг; они громыхают громче грома, оглушают глухих и убивают больных одним лишь гомоном; они могут идти или ехать, оглашая округу ревом, воплями или скрежетом, когда им заблагорассудится, но только если эти звуки по делу; а вот уличным музыкантам здесь не место — уж слишком эти чудаки всем мешают. Если бы кто для собственного удовольствия запел на улице, как какой-нибудь сумасшедший неаполитанец, его бы сразу схватили и посадили под замок: Свобода вовсе не означает, что дозволено делать всё, что взбредет в голову. По улицам и в здравом рассудке ходить опасно, до песен ли тут! К тому же Союз автомобилистов без устали предупреждал, что жизнь пешехода — забота самого пешехода, а потому, если есть желание избежать несчастья, необходимо следовать правилам. Однако Биббзу Шеридану и без того не хотелось петь на улице, впрочем, как и где-то еще. Он приступил к работе, и это начало было преисполнено горечи, убившей в его душе все песни.

Он познакомился со своими деятельными согражданами. Некоторые из них, как правило, потомки первопоселенцев, показались Биббзу сердечными малыми, динозаврами ушедшей эпохи добрососедства; также ему встречались — особенно среди оптовых торговцев и фабрикантов — люди «кристальной честности»; иногда попадались те, кто заслужил уважение жертвами ради доброго имени; многие отличались щедростью и более благородного характера. Там и тут он сталкивался с книжниками, посвящавшими любую редко выпадающую свободную минуту чтению; были и музыканты — из немецких семей. Но все они вместе с остальными поклонялись Величине и Росту, каждый работал ради себя и благ, которые он извлечет из трудов. Объединенные общей верой, они воздавали осанну своему божеству.

Почти все без разбора почитали служение высшей жизненной ценностью, за исключением важных, но кратковременных эпизодов, связанных с тяжелыми болезнями супруги или ребенка. Для «расслабления» некоторые служители прибегали к гольфу; кое-кто рыбачил; были и те, что посещали «представления» — смесь из ребяческого и негроидного юмора, чулок и оглушительной музыки; кто-то временами уходил в загул, кто-то путешествовал, кто-то играл в карты, а иные не делали ничего. Верховные жрецы бдительно следили, чтобы «расслабление» не влияло на службу. Стоило человеку отвлечься на что-то помимо трудов, как он тут же оказывался под наблюдением; его кредит доверия снижался, что было подобно смерти. Рвение старых служителей не уступало рвению молодых; миллион стремился расти не меньше, чем тысяча; все гнули спины, что в семьдесят, что в семнадцать. Каждый боролся за выживание, и больше всех старались старые жрецы — самые осторожные, самые ловкие, самые опасные. Биббз быстро научился остерегаться их: держи ухо востро и опасайся паучьих тенёт!