Кровь Рима [ЛП][The Blood of Rome]

- Трибун, - тихо сказала Берниша, умоляюще глядя на него. - Я не испытываю к тебе недоброжелательности. Я клянусь жизнями моей матери, отца, сестер и всех богов, которым я поклоняюсь. Пожалуйста, поверь мне.

Катон ничего не сказал и просто пристально посмотрел на нее, его лицо было маской строгости.

- Я не хочу, чтобы моей семье был причинен вред, - продолжила она. - И поэтому я скрывала от тебя свои знания греческого и латинского языков, и ни по какой другой причине. Я всем сердцем желаю, чтобы я была честна с тобой, потому что я вижу, что ты хороший человек. Несмотря на то, что произошло в Лигее. Не в твоей природе приказывать разрушать город и истреблять его жителей. Радамист подтолкнул тебя к этому. Он отравил твой разум, трибун, и направил твою руку на месть и жестокость. Судьба Лигеи была создана им, а не тобой, и пролившаяся кровь находится на его руках, а не твоих.

- Как то, что ты мне сказала бы, что ты говоришь на других языках, подвергло бы твою семью опасности? - потребовал ответа Катон. - И как именно Радамист манипулировал мной, как ты утверждаешь?

Брови армянской девушки нахмурились, когда она зажала рот свободным кулаком, а затем опустила голову на руки и всхлипнула.

- Довольно! - прорычал Катон. - Скажи мне прямо. Или я клянусь своими богами, что я сам перетащу тебя в палатку Радамиста и скажу ему, что ты шпионила за ним.

Она подняла глаза, ее лицо было маской страха, и слезы блеснули в ее глазах.

- Если я скажу тебе, ты рассердишься. . . будешь в ярости. Если я скажу тебе правду, ты будешь опасен для себя и своих людей.

- Говори! - крикнул Катон.

Она отпрянула, словно от сильного удара, и покачала головой. - Я не могу. Нет, пока твои страсти накалены. Пожалуйста, трибун, не заставляй меня.

Разочарование Катона быстро переросло в гнев, и он почувствовал огонь в своих венах. Он взял себя в руки, сделал долгий, глубокий вдох и заставил себя успокоиться и продолжить низким, ровным тоном, снова обращаясь к ней.

- Берниша, я должен знать все, что ты мне можешь сказать. Сейчас же. Я предоставлю тебе справедливое судебное разбирательство. Если у тебя есть веские причины скрывать от меня правду, я не буду тебя наказывать. Если же нет или ты откажешься раскрыть все, я немедленно верну тебя к Радамисту.

Ее плечи опустились, и она кивнула. - Очень хорошо. То, что я сказала о том, чтобы не дала ему знать, что говорю на твоем языке, правда. Когда его люди забрали меня из моего дома, я надеялась, что если я подыграю им и выдержу то, что они припасли для меня, они в конце концов отпустят меня. Если бы они знали, что я могу говорить по-гречески и по-латыни, они могли бы найти для меня применение, и меня бы никогда не выпустили. Мой отец научил меня ценить молчание, урок, о котором у меня никогда не было причин сожалеть до сих пор. Видишь ли, я подслушивала в палатке Радамиста разговоры между ним и его ближайшими последователями. Кажется, что сильные люди всегда думают, что их рабы и слуги – тупые звери, и часто говорят перед ними без осторожности. Но ничего примечательного я не услышала. До той ночи, когда ты приходил в палатку, и он предлагал тебе меня, - она ​​остановилась и встретилась взглядом с Катоном.