Тайное имя — ЙХВХ

Авшалом и Сарра

Но если групповая фотография не более чем плод нашей разыгравшейся фантазии, то фото Авшалома с Саррой, на прощание сделанное Товой, сохранило память об этом дне. Головки, идиллически склоненные по канону тогдашних фотопортретов, не скроют давно уже привычных будней этой пары. Авшалом перед объективом в романтической готовности к щелчку затвора, укрощенной Сарре не до «красот любви». На ней тонкая блузка в полоску, с открытой шеей — она-то остается дома, тогда как Авшалом уже одной ногой… в пути. На нем теплый свитер под самое горло, толстый твидовый жилет и такой же пиджак — или это пальто? «Никогда еще в своей жизни Авшалом так не мерз, как в середине октября в Африке». А тут январь. Сейчас они простятся. («Нет! Нет! Нет! — бьется она головой о стол, за которым они сидят. — Не-ет!»)

До Газы добирались порознь, чтобы не удваивать к себе интерес. Учтем, что на физиономии Лишанского написано: «Покажи мне такую обитель, где у меня не будет проблем с полицией», — и неистребимая усмешка под белокурыми усишками. Что стояло за этим? А вот сам читатель пусть и скажет, «что стояло за этим», если на пуримском карнавале уместнее всего было бы нарядить Лишанского Змием, о котором известно: он хотел овладеть Евой из ревности к той миссии, что была возложена на Адама, — подчинить себе диких зверей. Потому он искусил женщину зрелищем плодов, отравленных желанием: «и, вкусив от древа сего, она почувствовала, что сейчас умрет». От чего, Талмуд не уточняет — вероятно, от желания, которое поспешила разделить с супругом, дав ему тоже надкусить отравленное яблоко. «Лучше пусть он умрет вместе со мною, чем будет принадлежать другой», — говорит она себе. Овладеть Евой, чтобы из одной с нею постели повелевать животным царством — а другого нам и не надобно, — вот она, подноготная драмы в райских кустах.

Лишанский с семьей

Где-то в рукаве, как фокусник, Лишанский прятал жену и дочь. (Последняя была еще жива в начале двухтысячных годов и что-то говорила на камеру, но что — мы не разобрали.) Ёсик озаботился провожатым. Это был однозубый Гамаль — они делятся на однозубых и двузубых. Сколько лет уже поджаривало его солнце кочевников — тридцать пять? пятьдесят пять? — сказать невозможно. Думаешь, зачем однозубому Гамалю деньги, которые ему отсчитал Лишанский, с тем что другую половину он получит в виду британских позиций? Что может он себе купить на них такого, чего не может украсть у соседа по пустыне, разбившего палатку в десяти милях от палатки Гамаля? А ведь деньги для бедуина значат не меньше любой другой добычи: будь то женщина с обольстительной во всю щеку татуировкой, коза с выменем, как огромный перезрелый арбуз, или овца в такой бесформенно-грязной шубе, что не понять, в какую сторону шуба эта сейчас пойдет, где там зад, где там перед. Наипарадоксальнейшим образом бедуин жаден до бесполезных для него денег. Он, в чьем имени сошлись «бедность» и «беда», так и хватает их из твоих рук. О, как сладка ему мысль, что ты, обученный чтению, письму и тому подобным фокусам, нуждаешься в его помощи и за это готов поделиться с ним самым дорогим, что у тебя есть, — деньгами. Нет, бедуин не дурак-индеец — бусы он не возьмет, он скорей сам их тебе продаст, верней, бедуинскую вышиванку, что всю жизнь носили по очереди четыре жены его отца, а теперь, глядишь, наденет на званый вечер и твоя мадам, любительница экзотики.

Авшалом добрался до Газы без приключений. Лазутчики встретились в условленном месте, называемом «Ключ Марьям». Минимум общих фраз: «миру мир», «что слышно?», «все в порядке?», «благословенно Имя». Предстояло совместное хождение в Египет, достаточно опасное — двух человек, не больно-то жаловавших друг друга и одинаково не доверявших третьему — проводнику. А уж как тот к ним относился, и кем каждый из них был для него, подателем благ или потенциальной добычей, — об этом лучше не задумываться.