Мобилизованное Средневековье. Том 1. Медиевализм и национальная идеология в Центрально-Восточной Европе и на Балканах

Шляхта довольно быстро осознала, что такая тенденция ведет к отрицанию сарматизма, а из него вырастала национальная идеология, необходимая в условиях вызовов, брошенных польскому обществу во второй половине XVIII в. После Четырехлетнего сейма (1788–1792) начала развиваться другая идеология — «просвещенного сарматизма». Сармат — это образованный патриот, который чтит традиции предков, но который постиг европейское Просвещение. Своеобразным идеологическим и культурным центром «сарматизированного Просвещения» стали Пулавы, резиденция князя А. К. Чарторыйского. В этом плане сарматизм оказывался «сбалансированной моделью» польского национализма; он был «достаточно действенным противовесом, с одной стороны, по отношению к максималистским концепциям реформаторов, пренебрегающих национальными традициями и насаждающих западные моды, а с другой — по отношению к идейно-политическому давлению, которое оказывали на Польшу три соседние державы, в своих интересах распространявшие на международной арене миф о неспособности поляков существовать как самостоятельный народ»[517].

В первой половине XIX столетия образы сарматизма развивались двояко. Несмотря на то что присутствовала тема сармата как чудака-традиционалиста, самодура, отсталого консерватора, который цепляется за отжившие ценности, после утраты Польшей независимости в 1795 г. постепенно развивается идеология польского мессианизма, одним из носителей которой стал поэт А. Мицкевич (1798–1855)[518]. XVI–XVII вв. для сторонников этих взглядов были временем, когда сарматы-поляки служили щитом от турок, татар, московитов для всего христианского мира. При этом Речь Посполитая была самым свободным и демократичным государством в Европе, то есть несла свободу и своим подданным, и народам, которые она обороняла. Поляки, тем самым, — богоизбранный народ. Отсюда, по словам А. А. Травкиной, развивалась «ностальгия по великому прошлому Польши, отрицание современного состояния, а также надежды, связанные с будущим мессианским возрождением Польши. Польский мессианизм стал связующей нитью между прошлым и будущим»[519]. Это мало походило на реальную историю Речи Посполитой в XVII в. (Богдан Хмельницкий и украинские повстанцы с такой трактовкой явно бы не согласились), но это было неважно.