Генерал Деникин. Симон Петлюра

Вы помните, что было дальше? В школьных хрестоматиях все эти «неаппетитные» места пропущены, а после школы немногие, увы, берут Гоголя в руки, и «хрестоматийный глянец» мешает видеть нам естество и плоть его гениальных творений, горьких, беспощадных, неистово правдивых, а потому, при всех натуралистических и мнимо-издевательских деталях, будящих не злые, а добрые чувства к тем, кого топчут, топят, режут и жгут. Мне кажется совершенно несущественным, что именно говорили или писали своим знакомым о евреях такие писатели, как Н. Гоголь, А. Чехов, Л. Толстой, которые в силу своей искренней человечности, своей изумительной способности пробуждать добрые чувства были естественными борцами против любой формы дискриминации, в том числе и против антисемитизма. К сожалению, этого нельзя сказать о Ф. Достоевском, чья канонизированная человечность была частью его философии, но не души. Так называемый антисемитизм Гоголя (и Шевченко!), мне кажется, можно понимать как своеобразную стилизацию, имитацию народного антисемитизма, который они сами воспринимали как национальную болезнь, им далеко не чуждую. Хочу добавить, что лишь в конце XIX — начале XX века отношение к евреям стало одним из критериев в оценке морального уровня человеческой личности. В ту пору настоящие интеллигенты считали для себя зазорным подать руку антисемитам любого ранга.

После Октября еврейский вопрос из разряда этических перешел в разряд политических, иначе говоря, был отдан на откуп государству и в значительной мере утратил то глубокое гуманистическое содержание, которым наделила его предыдущая эпоха.

Пушкин, Гоголь, Шевченко жили до того, как бурное общественное движение послереформенной поры, а затем погромы в России и дело Дрейфуса во Франции сделали гуманное, справедливое отношение к евреям непреложным законом цивилизованной жизни. Нарушение его грозило нравственной обструкцией. Но ведь законы, в том числе и этические, обратной силы не имеют. Не станем же мы судить царя Соломона за многоженство!

Ссылка на «Тараса Бульбу» освобождает меня от необходимости экскурса в эпоху Богдана Хмельницкого. Достаточно сказать, что Великое восстание обошлось евреям (по минимальным подсчетам украинских историков) в 120–150 тысяч жизней, а движение Гайдамаков (Колийвщина) унесло 30–40 тысяч. Еврейское население Правобережья было дважды почти начисто выкошено. Много написано о социальных, религиозных, чисто экономических корнях ненависти украинцев к евреям, которая тлела постоянно, то и дело превращаясь в истребительный пожар, на время деморализуя, уродуя психологию, «расплющивая душу» оставшихся в живых. Евреев любить было трудно: может ли покупатель любить продавца, должник — кредитора, крестьянин — арендатора, у которого приходится работать? Однако «не любить» и «убивать» — понятия совершенно различные. Дело же в том, что евреев не столько не любили, сколько убивали.

Пригретые маврами, ограбленные и гонимые испанцами, преследуемые лютеранами и кальвинистами, евреи докатились до польско-литовских земель и осели там навсегда, как они навсегда оседали в любом месте, куда их выносила штормовая волна. В отличие от цыган, они стремились к оседлости (такова наша национальная черта — черта оседлости); они не ютились в шатрах, а строили дома, лавки, мельницы, маслобойки. Не имея своих светских университетов, они были (единственные в мире!) издревле почти поголовно грамотны. С ходу перенимая чужие языки, они сохраняли и свой, древний язык, что давало им возможность почти свободного общения — через границы, через моря и континенты, через века и эпохи. Он же помог создать ту финансовую структуру, без которой не смогла бы развиваться экономика европейских стран в эпоху Средневековья и в Новое время. Еврейская забота о себе, как правило, шла на пользу другим народам. Евреи были жизненно заинтересованы в стабильности и мире: они знали, что любая смута, любые освободительные и завоевательные войны идут под аккомпанемент погромов, истребляющих жизни и имущество. Нередко они сами зарабатывали на войне: давали деньги европейским монархам, когда те в очередной раз собирались в поход; снабжали всем необходимым воюющие армии, кормили их и поили. Вспомните нелепого, верткого, неистребимого Янкеля, готового и льстить «родным братьям запорожцам», и отречься от «тех жидов, что арендаторствуют на Украине», которые и вообще-то «не жиды, а черт знает что», уцелевшего благодаря своей жизненной цепкости, верткости и заступничеству Тараса. Того Янкеля, который, потеряв, казалось, все, пристроил-таки свой воз между казацкими возами, чтобы в походе продавать казакам все необходимое «по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид не продавал». Да и не станут торговаться да мелочиться «широкодушные» казаки, коли повезет им вернуться из боя с богатым трофеем: кошелем золотых дукатов, драгоценным оружием и перстнями, снятыми с неостывших пальцев поверженных врагов. А коли нечем будет расплатиться с жидом, коли очередной королевский, или казачий, поход завершится не викторией, а позорной конфузией, тогда, вспомнив все обиды, начиная с «Христового распятия» до недавнего заклада, можно, не опасаясь возмездия, рубануть кривою саблей по гонкой жидовской шее, вспороть беременное брюхо его поганой Хайке, поднять на вострые пики верещащих по-поросячьи детей, да и забрать все, что поднакопил и припрятал проклятый жид. В те глухие времена еще не стояла задача «окончательного решения еврейского вопроса»: это придет на более высокой ступени цивилизации, когда появится достаточно «национальных кадров», чтобы заполнить бреши в науке, промышленности, финансах, да и в культуре, что менее существенно. А в те дикие времена, подивившись живучести «иудина племени», ему давали подняться из пепла, восстановить хоть отчасти свое «поголовье», опять наладить хозяйство и поднакопить деньжат — и так до новой резни.