С привкусом кофе (СИ)

Отбросив одеяло, опускаю ступни в глубокий ворс ковра и несколько минут просто сижу, пытаясь справиться с последствиями тяжелой ночи. После того, как я сказала Флоренси покончить с этим, мы не произнесли друг другу ни слова, и где-то в груди неприятно колет от вероятности потери новой подруги. Мне интересно, как Эмили будет себя вести, и я знаю наверняка, что наш разрыв станет ударом для моего шаткого здоровья, хотя я сама виновата. Когда стоял выбор, я решила не поддерживать Флоренси. И дело было не только в морали и нравственных взглядах, а в тревожном чувстве, граничащим с опасностью, которое возникло у меня при мысли о том, что Эмили и Бодвар уже некоторое время встречаются.

Оставляя беспокойные мысли, я выхожу в коридор и на цыпочках крадусь в ванную, пытаясь не поднимать слишком много шума. Распахнув дверь, проскальзываю внутрь и оставляю проход приоткрытым, чтобы не разбудить обитателей дома хлопком. В отражении передо мной предстаёт опухшее лицо с тёмными пятнами под глазами, впавшими, словно ямы. Я выгляжу отвратительно, и надеяться на то, что холодная вода поможет снять отёк, просто глупо, однако это — единственный способ придать себе более человеческий вид. Я набираю в ладони ледяной воды и окунаю туда лицо, задерживаясь там, чтобы кожа смогла впитать целебную влагу. После двух таких процедур я выгляжу немного лучше, поэтому чищу зубы и привожу в порядок волосы, спутавшиеся за несколько часов сна, что мне удалось урвать.

Когда я выглядываю в коридор, готовая вернуться в комнату и поговорить с Эмили лицом к лицу — хотя я не уверена, что должна сказать, — вижу мужскую фигуру, одетую в чёрную куртку и шапку. Это Элиот. Он поднимается по лестнице. Я вижу, как он стягивает шапку, отчего серёжка в его ухе дергается, и жуёт кончик сигареты, подобной тем, что я видела у него в комнате вчера вечером. Несмотря на ранний час, парень выглядит достаточно бодро, и я пытаюсь припомнить, слышала ли, как Элиот уходил. Он сворачивает в коридор, направляясь в свою комнату, и почти мгновенно замечает меня, стоящую в дверях ванной. Почувствовав неловкость, выхожу в коридор. Босые ступни холодит деревянный паркет на полу.

— Доброе утро, — здоровается Элиот. Он говорит шёпотом, но я отчётливо слышу слова в доме, погруженном в глубокий сон. Ещё раз бегло осматриваю фигуру парня, подмечая жидкость на плечах его куртки. Это растаявший снег.

— Привет, — так же тихо отзываюсь на его приветствие. В голове крутится навязчивый вопрос о том, куда же ходил Элиот рано утром. Тут же вспоминаю о том, что всего в нескольких метрах спит моя подруга, и чувство вины затапливает разум. Мне хочется спросить у Флоренси его мнение о Бодваре, но это слишком. Решаю промолчать и просто киваю, прошмыгнув мимо Элиота в комнату Эмили. Мне становится душно от мыслей, заполняющих каждую клетку мозга и отзывающихся резкой болью в висках. Странное чувство, будто кто-то подвесил меня на крючок, подцепив органы острым концом, смешивается с безысходностью, ведь я так и не решила, что буду делать с той информацией, в которую оказалась посвящена.

Как удивительно: мы стремимся знать всё, а когда узнаем, то не понимаем, что делать с этой информацией. Отчасти поэтому я и не люблю правду, хотя, как и любой идеалист, в теоретическом выборе между сладкой ложью и горькой правдой выбираю второе. Мне нравится думать, что я могу смириться с любыми словами, но дело в том, что ложь оберегает. Она приятна, ласкает слух. Вероятно, поэтому я всё никак не могу признаться себе, что, хоть Крис и сказал, что не употребляет ничего, находка в пачке его сигарет говорит об обратном. Я люблю полагать, что, пока ложь нежно обволакивает ноющее сердце, оно не так уж и болит.

Мысленно возвращаюсь к исходной проблеме, а именно к Эмили. Вчера я сказала девушке прекратить отношения с Бодваром, но сейчас хаотичные размышления говорят о том, что это было не самое верное решение. Даже если она услышала мои слова, то отказаться от того, что стало частью тебя, трудно. Почти невозможно. И я даже не попыталась понять подругу, погрязнув в страхе перед человеком, которого не знаю и сужу лишь по размышлениям других. Это кажется неправильным с точки зрения предубеждений и предвзятости, но тревожное чувство, колотящееся в груди, подсказывает, что я не так уж и далека от истины.

Даже удивительно, что мои взгляды меняются с такой быстротой, бросая меня из крайности в крайность, но ведь ситуация, выходящая из ряда вон, и требует такого критического мышления.

К моменту пробуждения Эмили мне так и не удаётся осмыслить всё необъятное и принять хоть какое-то здравое решение. Девушка сонно потягивается и приоткрывает опухшие глаза, пока я, сидя на краю кровати и подогнув ногу под себя, наблюдаю за ней. Заметив пристальный взгляд, подруга вздрагивает и тут же смущённо краснеет. Я неловко улыбаюсь ей, чувствуя, как чешется кончик языка от необходимости сказать хоть что-то, но нужные слова никак не идут на ум. В итоге решаю начать с малого:

— Привет, — тихо здороваюсь и прикусываю губу, рассматривая смущённую девушку напротив.

— Доброе утро, — отвечает Эмили. В её тоне слышна мягкость, и эта доброта пропитывает меня насквозь. Чувство вины становится ещё более осязаемым, оно давит на плечи.

— Эмили, — я произношу её имя, при этом заламывая пальцы. — Извини меня.