Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
Сталкиваясь с нараставшей нетерпимостью советского общества, Гинзбург осмысляла свою судьбу в профессии как ученого и свою судьбу в личной жизни как лесбиянки, оперируя всеобъемлющими тропами импотенции и формализма. Оба тропа связаны с ее главным интересом – интересом к самореализации. В 1931 году Гинзбург сравнила трагедию в своей профессиональной деятельности с несчастной любовью: «Взамен несчастной любви предшественников нам придумана мука несчастной профессии. Тяжесть бесплодной творческой воли. Черная тень от нерожденных вещей»[685]. Чтобы понять это историческое обобщение, мы должны разобраться, по какой траектории шла ее профессиональная карьера в государстве, которое становилось все более репрессивным по характеру, а также выяснить, почему формализм как научное течение стал ассоциироваться у людей с ощущением импотенции и дилеммами сексуальности.
Революция открыла путь для радикальных перемен в культуре и дополнительно поощрила разрыв Гинзбург с декадентскими настроениями. Либерализм и относительно снисходительное отношение к нетрадиционным моделям образа жизни и сексуальной ориентации меньшинств отошли в прошлое. По мнению Гинзбург, отошла в прошлое и вся культура любви, поскольку для нее требовалось, чтобы у людей имелось свободное время[686]. Образцовый гражданин – новый советский человек – был силен, здоров и подобен машине, способен брать верх над иррациональными началами, слабостями и болезнями. Как отмечают исследователи, эта эстетика вдохновляла таких писателей, как Михаил Зощенко, на старания очистить себя, избавиться от фобий и болезней[687]. В августе 1930 года Гинзбург замечает, говоря о своем новообретенном уважении к нормальности: «Любопытно, что для теперешней „системы меня“ настолько же важно понятие нормального, насколько для ранних предпосылок был важен вывих и выверт»[688].
Гинзбург находила, что этот разворот культуры к консерватизму имеет не только минусы, но и плюсы. Она писала, что находит очень удачным то, что теперь история восстает против «структуры человека с глубокой душой и крайне автопсихологичного» – то есть против человека с теми свойствами, которые она культивировала в себе с четырнадцати до двадцати лет[689]. Вместе с тем в начале 1929 года она отметила, что общественные нормы превратились в грубые, механизированные правила. И к 1929–1930 годам она и ее окружение испытали на собственном опыте, что такое утрата профессии и сопутствующее этому ощущение изоляции и ненужности. Чтобы публиковаться в качестве научных работников, люди были вынуждены перенимать марксистско-социологические методы. Чтобы писать художественную или даже документальную прозу, приходилось применять исключительно метод социалистического реализма и воспевать достижения государства. Но Гинзбург и ее друзья были слишком «сдвинутыми», чтобы находить «выполнение нормы» радостным или плодотворным, они полагали, что «только в уклонениях» могут «сохранить свою человечность»[690].
В 1933 году, после того как социалистический реализм сделался официальной доктриной, Гинзбург описывает судьбу интеллектуалов своего поколения как трагедию, заключенную в одном-единственном вопросе: возможно ли действовать, сообразуясь с «путем Октябрьской революции», в то время как вне этого пути действовать невозможно? Соблазн стать сторонниками «нового режима» возникал у многих писателей; это устремление лапидарно выразил Борис Пастернак в стихотворении 1931 года «Столетье с лишним – не вчера»[691]. В его строках «Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком», которые часто цитировала Гинзбург, выражено томительное желание интеллигенции влиться в трудовые массы. На тот момент формализм уже стал тем путем, который история забросила, и если Гинзбург все еще тесно связывала себя с формализмом (и действительно, так и было), то она определенно не была «заодно с правопорядком». Ей не дает покоя классическая мечта интеллигента, которую столь обостренно чуял в себе и пропагандировал Герцен, – мечта сделаться «человеком действия».
685
Гинзбург 2002. С. 98, запись 1931 года.
686
Гинзбург пишет: «[Наше поколение] те, кто тоже получили ‹…› вековую культуру любви и занесли ее в век совсем других катаклизмов. Как оно обстоит у следующих поколений – неясно; у них, кроме всего прочего, никогда уже не было свободного времени, что необходимо для культуры любви» (в третьем «Разговоре о любви»: Гинзбург 2002. С. 248).
687
Livers К. Constructing the Stalinist Body: Fictional Representations of Corporeality in the Stalinist 1930s. New York: Lexington Books, 2004. Р. 91–152. Усердные и искренние попытки советских граждан сделаться идеальными подданными проанализировал Йохен Хеллбек: Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.
688
ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК V (1929–1931). С. 114. Гинзбург имеет в виду этические и поведенческие нормы, как и тогда, когда пишет: «Норма хороша тем, что она механически сообщает поведению среднего человека ценность, которую он сам не в состоянии добыть. Это поведение возводится к огромным, вне данного человека выработанным, идеям социального блага, семьи, личной совести. Отклонения от нормы прощается тем, кто заменяет общеупотребительные ценности – индивидуальными. Большие поэты, очень красивые женщины, храбрецы и богачи заставляли принимать свою эксцентрику» (Там же. С. 55). Она указывает на исключения из этого правила (и, что любопытно, упоминает о «красивых женщинах» наряду с великими поэтами (сообразно романтическим стереотипам)), констатируя факт, не оценивая, в какой мере справедливы эти исключения.
689
ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК V (1929–1931). С. 114–115. Выделено в оригинале. Ср.: Гинзбург 2002. С. 82–83.
690
Она пишет: «В руках нашего поколения она [норма] механизируется и грубеет; ее прекрасная схема обрастает нечистым мясом равнодушия; к сожалению, только в уклонениях мы сохраняем нашу человечность» (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК IV (1928–1929). С. 55).
691
Это стихотворение Пастернака – отсылка к стихотворению Пушкина «Стансы» («В надежде славы и добра»), которое было написано в 1828 году и обращено к Николаю I. Стихотворение Пушкина содержит лестные сравнения этого царя с Петром Великим и завуалированную просьбу проявить милосердие путем освобождения декабристов, сосланных в Сибирь. Пастернак, обратившись к традиции Пушкина, дал новую жизнь вечной русской дилемме, связанной с тем, как писатель должен взаимодействовать с авторитарным правителем, относиться к такому правителю, оказывать на него влияние.