Кьяра и Франческа, или Бал для Золушек

А ещё приходила Клаудия — позавчера поздним вечером. Это была сотрудница донны Софии, постарше его лет на пять, в теле, что называется — с грудью фантастического размера, но и всего остального у неё тоже хватало. Она в свои тридцать четыре уже бросила двух мужей и хищно присматривала третьего, и с этой целью пробовала всё, что движется. Гаэтано с ней встречался — изредка, потому что было это забавно, но приедалось. Она была не в обиде, и её вполне устраивал такой формат встреч — время от времени. Она и вчера была не против, села на кровать, принялась гладить ему то ладонь, то пятки. Но его остановил один неловкий момент — голова кружилась, стоило её приподнять, и он понимал, что объективно не в форме. Ему смотреть на неё и то было тяжело, не говоря уже о чём-то большем. Поэтому пришлось поулыбаться и отговориться строгим запретом сурового врача. Может быть, но не сейчас. Позже.

Девушки, которые не приходили сами, отпадали в полуфинале. Это если бы он был романтичный красавец с дырой в боку или хотя бы с треснутыми рёбрами, то можно было бы кого-то к себе звать. Хоть бы и на ночь, говорят же, что когда монсеньор был с переломанной рукой, то донна Элоиза ночевала с ним в палате! Но то, что Гаэтано видел утром в зеркале над умывальником, вряд ли понравится хоть какой девушке. Да и что скажет об этом его голова, которую, прямо скажем, сложно оторвать от подушки?

Да, ещё заходил отец Варфоломей. Пару раз просто проведать, а в четверг вечером — с корзиной еды. Они славно посидели и поговорили за жизнь и о философии — о том, почему люди поступают подло и стоит ли им за это мстить. И если стоит, то как именно. Но отец Варфоломей не девушка и вообще человек занятой.

Гаэтано и не заметил, как за размышлениями в вену прокапал весь флакон лекарства. Он вызвал кого-нибудь с поста, но, на удивление, пришла Доменика.

Оглядела его, незаметным движением вытащила иглу, прижала пальцем дыру в руке, и о чудо! — дыра затянулась на глазах. Как бывает, оказывается. Пригрозила, что усыпит его насильственно, если он будет пытаться встать. И ушла.

Тогда Гаэтано взялся за телефон и вызвонил Гвидо с обедом. Нет, ему бы и так принесли, но Гвидо, во-первых, что-нибудь расскажет, а во-вторых, свой, и перед ним можно не притворяться.

— Я знаю девушку, которая захочет поговорить с тобой с любым, — выдал Гвидо.

— Да ну? Пока не увижу, не поверю.

— Тогда после обеда поспишь, а потом я её приведу, — загадочно сказал друг.

Гвидо держал за руку девушку, а девушка держала в руках странный короб. И заговорил он почему-то по-английски.

— Вот, это Гаэтано Манфреди. Он вышел едва живым из непростой операции, и ему пока нельзя ходить и много говорить. Но он поговорит с тобой с удовольствием — сколько сможет. Гаэтано, это Аннели, она играет на скрипке. Ты, наверное, уже и забыл про её существование. А она приехала вечером в среду, представляешь? Всем было, мягко говоря, не до неё, а она ещё и говорит только по-английски.