Сноха

Я пытаюсь отвлечься от тяжких думок и, подойдя к креслу, хочу снять чехол и сесть. Но ткань слишком пыльная.

«Сколько же лет тут никто не жил? — пробую прикинуть я и не нахожу ответа. — Скорее всего, с момента отъезда прежних хозяев тут никто не появлялся. Ни отец, ни Тереза. Купили и сами не поняли, какая жемчужина им досталась!»

— Эй, парень, — останавливает Юэнн Роберта, когда тот пытается вытащить кочергу из каминного набора. Подходит ко мне и, осторожно притянув к себе, быстро шепчет мне на ухо. — Выходи за меня, Олга. Особой любви не обещаю, но на долгосрочное сотрудничество и уважение можешь рассчитывать…

— Ты до сих пор любишь ее? — спрашиваю, внезапно вспоминая, что, кажется, кто-то мне говорил о невесте Юэнна.

— Да, — кивает он, не таясь. — И каждый месяц езжу на кладбище. Но это никак не отразится на нашей жизни, Олга. Просто, когда я помру в девяносто, похорони меня рядом с ней. Идет?

— Не знаю, Юэнн. Не торопи меня. Мне еще хочется надеяться на хэппи энд.

Невысокий толстый мужчина смотрит на меня внимательно и отрезает негромко.

— Предложение прозвучало. В любом момент мы можем вернуться к этому разговору. А пока… время не ждет. Нужно осмотреть весь дом и завтра приступить к уборке и минимальному ремонту.

— Согласна, — весело киваю я и вслед за расторопным Юэнном иду по комнатам. Их немного. Две спальни с широкими кроватями. Гостиная, небольшой кабинет и пустая мансарда, где одиноко, прислонившись к какому-то ящику, стоят картины.

— Странное искусство, — говорит Юэнн, бегло осматривая самую первую. — Белый снег и березки. А что на другой?

— Белый снег и озеро с лебедем, — удивленно восклицаю я и тут же замечаю размашистую подпись художника.

Пытаюсь лихорадочно сообразить, что бы это могло означать и, самое главное, как поступить дальше.

«Н. Разуваев» — значится на каждой картине.

Беру себя в руки, стараясь скрыть волнение. Хочется остаться в этом доме с ночевкой и, сбегав в магазин за растворителем, аккуратно очистить холст от дурацкого снега. Папа, конечно, рисовал, но не настолько хорошо, чтобы переть его картины из России в Шотландию. А вот вывезти сюда похищенное из музея Тереза могла.

Уже поздно вечером, закрывшись с Робертом в нашей маленькой квартирке, я пишу матери.

— Папа всегда рисовал?

— Нет, милая. После того, как его выставку отменили, он разломал все кисти и подрамники. Выкинул краски. Уж не знаю, что могло его заставить взяться за живопись снова.

— Почему отменили?

— Картины-то были неплохие. Самобытные. Наш музей сначала заинтересовался, а потом кто-то написал разгромную статью. Дескать, уродство и мазня. Ну и все отменили. А папа уже всех своих друзей пригласил. Жуткая ситуация была. Очень неудобно получилось. Отец аж почернел со стыда.

— А где сейчас его работы?

— Да выкинул он все, Оленька! Только натюрморт с тюльпанами и помидорами остался. Он же мне его перед свадьбой дарил. Хотел тоже на помойку отнести, но я отстояла.