Озябнуть в Зимбабве

- А этот твой котёнок, он очень гадкий, да? - возбуждённо выспрашивала Трифонова. - Они, вообще, лысые рождаются?

- Нет, он хороший, пушистый.

- А как он орёт? Как новорождённые дети или ещё противнее? - не унималась Трифонова.

- Не знаю я, как новорождённые орут.

- А он часто гадит, ссыт? - заранее морщась, доставала Трифонова.

- Да нет... вообще нет, - проговорила я.

И задумалась: что с котёнком не так? Почему Ошкарина уверенно сказала, что без кошки он не выживет?

- Странное какое-то животное, - резюмировала Трифонова. -Возможно, что уже дохлое.

- Нелька, типун тебе на язык! И горлань потише, когда в квартиру войдём: котёнок всю ночь орал, наверняка сейчас спит.

Когда мы вошли на кухню, котёнок и вправду спал в коробке из-под обуви. Трифонова рывком схватила его за шиворот, извлекла из коробки и поднесла к своим подслеповатым глазам. Малыш проснулся и заплакал.

- Нелька, что ты делаешь, - зашипела я. - Оставь его, немедленно положи!

- Сейчас мы будем с ним играть, - не слушая меня, говорила Трифонова. - Давай наденем на него кукольную пижамку и уложим в кукольную кроватку. Где твой пупс - тот, мелкий? Они, кажется, одного роста...

- Трифонова, я не стану надевать на него пижамку, не позволю его мучить. Оставь котёнка в покое, иначе вылетишь отсюда.

- Что такого, если я хочу с ним поиграть? Да заткнись ты, -рявкнула вдруг она так, что котёнок закричал ещё отчаяннее.

- Ой, какие мы нежные, - фыркнула Трифонова, и вдруг почти с размаху бросила котёнка назад в коробку. Благо там были постелены газеты, а под ними - клеёнка и пуховый платок.

- Что ты делаешь, скотина! - закричала я, замахнувшись на неё.

Трифонова, состроив наглую рожу, выставила острые кулачки:

- Ну чё, рискнешь? Я приёмы знаю!

- Очень мне надо с тобой, дурой, драться.

Я взяла котёнка на руки и стала его укачивать. Морщась, как обиженный ребёнок, малыш тыкался в мои руки мокрым носиком.

Подогрев в ковшике молоко, я взяла пипетку, и, не глядя в сторону Трифоновой, стала кормить котёнка. Глотая молоко, он дрожал всем тельцем и моргал незрелыми глазёнками.

- Как он противно ест! Какая мерзость! - закричала Трифонова, толкнула меня и попыталась вырвать котёнка. - Его надо придушить, а не возиться с этим уродцем!

- Ну ты и дрянь!

Слёзы были где-то совсем близко. Я тихонько забормотала: «убить, убить, убить»... Это заветное слово всегда помогало, когда хотелось разреветься. Как только мне начинало хотеться убить кого-либо -Агафонову, Шошулина, Тявкающую бочку, - слёзы высыхали.

Так же, когда в неподходящие минуты накатывала беспричинная весёлость, я бормотала про себя: «Я умру, я умру... Мама умрёт... Бабуля умрёт...» И смеяться уже не хотелось, лицо вытягивалось, глаза увлажнялись...