На Васильевский остров… [litres]

Потасканная иномарка проехала по раздавленному картонному ящику, и тот всхрапнул. Расплодившиеся машины отняли у нас ночной город: в молодости, возвращаясь откуда-нибудь заполночь, можно было идти вольными зигзагами вдоль любого проспекта – нынче же обнищавший народ… Я увидел свое пыльное отражение в уцелевшем треугольнике дверного стекла – разве мама любила такого? Не любила. Но любит. И даже я сам начинаю несколько более нежно относиться к себе, когда вспоминаю, сколь драгоценны для мамы и моя плешь, и мои круги пота под мышками, и набрякшие вены на висках, и проседь на псевдочеховской бородке, похожая на потек молочного супа, и мой… Мой ум? Даже не знаю, она часто повторяет: «Для меня главное, чтобы вы здоровенькие были». Хотя, наверно, она все же слегка кокетничает: когда я занял призовое место на Всесибирской олимпиаде по физике, а по Казахстану и Средней Азии так даже и первое (в области-то чемпионские места и по математике, и по физике автоматом были мои), мама лежала в темноте со страшной головной болью и, возможно, еще и поэтому произнесла почти про себя: «Бог моих сыновей умом не обидел…» Брат в ту пору уже блистал в престижном ленинградском вузе, но он в отличие от меня был гордым человеком, что в маминых глазах было скорее поводом для сожаления и беспокойства, чем предметом гордости. Зато моим профессорством она все-таки гордится, хотя, разумеется, я был бы хорош и младшим инженером. Вот для отца профессор – это не кот начихал, отец чтит науку. И от моих презрительных отзывов о собственной ученой деятельности он законопатил свой М-мир очень давно и предельно прочно: я ведь известный капризуля. То есть он, конечно, не смеет применять таких слов к лакотряпочному академику, но чистосердечные люди умеют испытывать выгодные им чувства, и не снисходя до опасных и уязвимых словесных констатаций.