Вера в большом городе. Диалоги о жизни, в которой есть место Богу

Когда перестаешь играть в Есенина

Мне кажется, сложно найти детей, которые бы не писали стихи в подростковом возрасте. Но в профессиональных поэтов вырастают единицы. Как было у тебя?

Началось все, естественно, в школе, по двум причинам. Первая – любовь, вторая – желание пошутить над одноклассниками. То есть я писал любовную лирику и эпиграммы. Мне никогда не хотелось кулаками доказать свою правоту, проще было написать стихотворение. Весь класс посмеялся – и все, и все довольны, и человек тебе больше не докучает.

Потом я попал на литературный форум «Осиянное слово» в Переделкино, там познакомился с поэтами Алексеем Витаковым, с Леной Исаевой, с Ваней Куприяновым. Лена нас с Ваней отвезла на форум молодых писателей к Римме Федоровне Казаковой (1932–2008; советская и российская поэтесса. – Ред.). И там я впервые понял, что такое литпроцесс, понял, что существуют какие-то сложенные веками правила.

Какая-то есть теория поэзии, да?

Интуитивное развитие вкуса. Не в формате «пиши вот так, и только так», но как совет: «вот так лучше не писать». Это тяжело было принять, я потом год не писал. Потому что когда тебе 16 лет, кажется, что все, что ты пишешь, – гениально, главное ведь – от души! (Смеется.)

Но все-таки через год ты снова вернулся к поэзии. Что тебя убедило в том, что ты должен этим заниматься?

Не знаю. Вот честно, не знаю! Я доучился в институте, потом начал работать в театральной сфере, в издательской сфере. Был все время в каких-то смежных профессиях, и периодически что-то рифмовалось, очень мало. Потом родился ребенок – и я поменял свою жизнь кардинально. Просто понял, что так, как я живу, я больше жить не хочу. Город дает творческому человеку множество возможностей. Тусовки, гранты, корпоративы – всей этой мишуры у меня было с избытком. Но не хватало воздуха. У тебя вроде все есть, а внутренней творческой свободы нет. Ее и хотелось.