Генерал и его семья

Но тут возникает иная проблема: а герой-то мой, Василий-то Иванович, каким он предстает на этом фоне цвета застиранного и выцветшего хаки?

Если во вверенных ему частях такое творится, не вправе ли мы считать его виновником этого бреда и кошмара? Не он ли должен был навести уставной порядок, пресечь безобразия, наказать виновных, защитить невинных?

Конечно, он, о чем тут говорить. Ну так он ведь и наводил, как мог, и наказывал, и защищал. Настоял на том, чтобы двух сержантов, избивших молодого бойца, все-таки судили и посадили, чтобы дело не замяли. Этот случай все долго помнили и боялись, поэтому, когда мы с Левой служили, таких вот явных избиений, в общем-то, и не было. Но изменить систему генерал не мог.

Хотя бы потому, что ничего о ней не знал, а если бы узнал, сошел бы, наверное, с ума от отвращения и ужаса. Вот ей-богу, он искренне считал, что все это, как и утверждал ГлавПУР, отдельные и вопиющие случаи и при должном внимании командиров и усилении воспитательной работы такие безобразия можно легко искоренить.

В его батарее такого не было и быть не могло, и в его тиксинском полку тоже. Или уже было?

Говорят, настоящая дедовщина началась, когда сокращали срок службы, в одной казарме оказались тогда те, кто уже дослуживал третий год, и те, кто призвался всего на два, вот, мол, от такой несправедливости и стали шугать салаг. Как-то это, по-моему, чересчур уж логично и просто.

Да что там генерал! Вон телефонистка, жена капитана Пузырева, которая несла боевое дежурство вместе с нами, и та настолько не понимала, что у нее перед глазами творится, что, наблюдая, как я полночи отмываю туалет и драю полы в коридоре и во всех аппаратных кроме секретных (я в этом боевом расчете был единственный салага), она умилялась моему трудолюбию, говорила, что кому-то повезет с таким мужем, и призывала ухмыляющихся дедов не быть лодырями и брать с меня пример, ну хоть помочь мне немножко.

Вспоминаю разговор с отцом-полковником после моего дембеля, тот самый, в начале которого мне было предложено поступить в училище и стать политработником. И тут меня прорвало! Тут я все выложил отцу про его любимую армию, подкрепляя свои тезисы красочными примерами.

Отец сначала не верил, говорил, что я вру, что этого не может быть, что это только такие, как я, разгильдяи и бездельники сочиняют всякие гадости и клевещут, а потом сказал: «Ну, значит, офицеры у вас плохие!»

Да нормальные офицеры, папа. Получше, чем в других местах. Не в этом дело.

Когда в перестройку высокие армейские чины, отбиваясь от журналистов-разоблачителей и комитетов солдатских матерей, напирали на то, что какое общество, такая и армия, чего вы к нам-то привязались, сами таких уродов вырастили, которые друг друга калечат, — ведь это была в некотором смысле правда.