Конные и пешие

— Тогда выкладывай, с чем шел.

— Ты имеешь на него влияние. Я не могу в Тулу… У меня семья. Это мотаться между двумя городами, жить на два дома. И потом… потом. Я ведь теперь понимаю: командировка — только повод. Потом он придумает что-нибудь другое… Ну, поговори с ним, очень тебя прошу, поговори. Он послушает тебя…

Но Аня твердо знала: начни она этот разговор, Ворвань ее просто-напросто оборвет и скажет — это не ее дело. Он нашел один из вариантов избавиться хоть на время от Бодрова, причем никто придраться не сможет. Научная командировка — это благородно. Тут возможна и совместная работа. Во всяком случае, Андрей Бодров не будет крутиться перед глазами, а сторонники Суржикова воспримут это хорошо, их не так уж мало в институте, когда-то именно Суржиков комплектовал ученый совет, и многие из его членов обязаны бывшему директору. Ворваню надо продолжать вести свою игру, показывать, как он ратует за Суржикова, ведь он отдал ему не лабораторию, а целый отдел. Но как это объяснить Бодрову?

— Знаешь, Андрей, — тихо сказала она, — ничего из этого не выйдет. Ему нужно, чтобы ты хоть на какое-то время исчез из института… Я ведь тебя действительно об этом предупреждала. Ты не поверил. Поверь хоть сейчас… А если не хочешь в Тулу, попытайся найти место. Но я не очень уверена, что тебя допустят к конкурсу где-нибудь в другом институте. Никому не нужны склочники, все хотят жить спокойно…

— Но разве я склочник? Правота-то на моей стороне. Суржикова ведь сняли.

— Ну и что? Его сняли, но он остался. Попроси Ворваня сам: пусть он позаботится, чтобы тебя вернули в лабораторию Суржикова. Но я сомневаюсь, что он за это возьмется.

— А ты говорить с ним отказываешься?

— Бесполезно.

Тогда Бодров шагнул вперед, преградил ей дорогу; щеки его задрожали, глаза стали маленькими, словно мгновенно опухли веки, он так сжал кулаки, что она подумала: он может ее сейчас ударить.

— Ты, — не проговорил, а прошипел он. — Ты! Я когда-то… Я думал. Только ты поймешь… только… А ты, как и он, как все они… Ты выскочила замуж за этого подонка Виталия, потому что у него папа. А когда этот самый папа задымился… Ведь я его поджег! Я по-честному, в открытую! Он задымился, и ты этого Виталия бросила. Ты его турнула! Ну, теперь скажи мне еще раз: ты — светлый огонек, а я — мутная дрянь, которая лезет не в свои дела. Ну, скажи! Ты посмотри на себя! Посмотри! — вскрикнул он, губы его скривились. — Все вы… — выдохнул он, махнул рукой и пошел от нее, все убыстряя шаг.

Она понимала — это был приступ отчаяния, понимала — все сказанное им несправедливо, хотя ее поступки можно истолковать и так; ей хотелось окликнуть его, остановить, сказать, что, если уж он дошел до такого состояния, она и в самом деле пойдет к Ворваню, будет его упрашивать, умолять, но не могла произнести и слова, голова кружилась, она сделала нетвердый шаг, чтобы прижаться к стене.

Сколько Аня так простояла, не помнила, ее окликнула секретарь директора: