Пыль и пепел

Я еще пнул конвоира, теперь уже в лицо, а сам бросился к пистолету. И вдруг его голова взорвалась сразу в нескольких местах. Он тяжело и бессильно рухнул на меня.

Я столкнул его с себя, слыша хоральный вопль атакующих.

Канонада утихла, раздавались только отдельные выстрелы.

Я услышал, как кто-то грохочет запорами, и через мгновение задняя крышка кузова упала. Мужчина в стянутом поясом коричневом демисезонном плаще и высоких сапогах, словно кот вскочил на доски кузова и застыл, увидев меня, но сразу же поднял свой автомат "стен".

Я почувствовал себя немного как в кино. А в некоторой степени – будто в сумасшедшем доме.

- Пан ротмистр! – завопил прибывший. – У них был пленник! Докладываю, здесь кто-то есть!

Второй из конвоиров, тот самый, с которым я сражался, приподнялся со стоном и отчаянно попытался собрать опилки, потоком сыплющиеся из его расколотой головы и продырявленной груди.

- Почему я не умираю?! – прохрипел он. – Ну почему я не могу умереть?!

- Потому что ты давно уже мертв, - сообщил ему я.

"Стен" оглушительно залаял, рассыпая горячие гильзы. Конвоир превратился в облако опилок и пыли, только тип с автоматом в руках продолжал стрелять, словно бы желая посечь врага на мелкие фрагменты, или, словно бы оружие было садовым шлангом, из которого он хотел его смыть.

Я каким-то макаром перелез назад и сполз с грузовичка.

- Эй, коллега, может уже хватит?

Партизан поднял дымящийся ствол.

- Он же готов вернуться, сволочь. А когда его тщательно обработать, то иногда и не возвращаются. А ты, парень, свободен.

Лимузин стоял криво, воткнувшись капотом в дерево, из-под крышки капота валил густой, смолистый дым. Со всех сторон стояли ободранные люди в различнейших фрагментах мундиров самых разных эпох, в суконных кафтанах, перемешанных с пятнистыми маскировочными куртками, и в гражданском.

Я глядел на то, как мужик в рыжем жупане лановой пехоты[16] и мачеювке[17] забрасывает гранаты на деревянных ручках в кабину лимузина, рядом тип в коричнево-серой накидке в леопардовые пятна, добытой у какого-то эсэсовца и кракуске[18], одобрительно глядел на все это, опирая ствол ППШ о руку.

Рвануло как тысяча чертей, я даже присел. Кто-то рассмеялся.

- Пан еще привыкнет к шуму, - отозвался бородатый, худой тип с аристократичным лицом, с рогатывкой на голове. Он спрятал пистолет в кобуру и вытянул руку.

- Ротмистр Перун[19].

- Ой, прошу прощения. Слон, давай-ка сюда какие-нибудь клещи, бегом!

- Есть, пан ротмистр!

Когда проволоку сняли, я скривился и начал массировать запястья.

Кровообращение возвращалось с чувством, которого не хотелось пережить никогда более. Я едва сдерживал крик.

- Пан ротмистр, они все еще шевелятся.

- Сжечь… - ответил Перун. – Сжечь эту падаль в пепел.

- И так ведь, наверняка, вернутся…