Пыль и пепел

- А вот, пан поручик… На том свете как оно будет? Родителей встречу? Я боюсь.

- Не знаю, сынок. Наверняка встретишь. Только хуже там уже наверняка не будет.

Не знаю, сколько это продолжалось, но, во всяком случае, прежде чем я совершенно выбился из сил, раздались выстрелы. Крики и бешеная канонада, потом разрывы гранат.

Перун заскочил лишь на секунду, чтобы схватить стоящий у стены автомат-штурмгевер.

- Сидите здесь и не высовывайтесь! Мы их задержим!

- Пан ротмистр! Я переведу вас!

Перун отрицательно покачал головой.

- И что, мне людей здесь оставлять? Вы чего?! Впрочем, я и так остаюсь.

- Да ради чего? Ваше место на той стороне.

- Мое место - здесь! Пока это место походит на преисподнюю, я не уступлю. Похоже, иначе я уже не могу.

Он выскочил наружу, в оглушительную какофонию выстрелов, взрывов и воплей.

Долго я не выдержал. Самое худшее, что можеь быть в подобной ситуации, это сидеть, как крыса в норе и ждать приговора.

Стрельба звучала как-то отчаянно. Поначалу бешеным стаккато, потом реже, а под конец были слышны лишь одиночные выстрелы.

Все более редкие.

Я огляделся по землянке в поисках какого-нибудь оружия и, в конце концов, его нашел. Немецкий автомат МР-40, неправильно называемый "шмайсером". Такие до сих пор я видел только в кино. Я схватил его, удивляясь тому, что тот такой длинный и неудобный, оттянул затвор, после чего осмотрел в поисках какого-нибудь предохранителя.

Осторожно приоткрыл стволом сбитые из досок двери и выглянул.

Всю территорию лагеря покрывали тела. Среди них поднимался туман и клубы дыма. Тела лежали повсюду, неподвижные и выкрученные, все гуще, чем ближе к землянке, ну у порога лежал самый настоящий вал трупов. На ступенях я обнаружил лишь согнутый дугой автомат ротмистра и его рогатывку с орлом.

Посреди плаца стояли Плакальщики. Тот громадный, спереди, как обычно затопленный в черноте капюшона, со спрятанными в рукавах ладонями. За ним – четверо остальных, с факелами.

Я поднял ствол автомата и дрожащим пальцем нащупал спусковой крючок. Достали меня, все-таки. Теперь уже от них не вывернуться.

Монах рванул ко мне размазанным, неожиданным движением, не успел я и мигнуть, и оперся грудью о конец ствола.

Я нажал на крючок, но, прежде чем выгнутый кусок стали выполнил полный ход, раздался треск. Вылет ствола покрылся пятнами ржавчины, которые поползли в мою сторону, словно лишай покрыли камеру замка и обойму; пятна ржавчины превратились в раковины, потом в дыры; оружие распалось на хлопья ржавчины и рассыпалось, становясь тем, чем было на самом деле. Горсткой окиси железа, рыжей пылью на моих ладонях. Прошлым. Старым следом на земле.

Конец.

Мне конец.

Он забрал Ка оружия, а сейчас отберет мое.

Монах повернулся к своим, что-то быстро и не слишком понятно произнес. На каком-то древнем языке, из которого я понял только "сам", "говорить" и "время". Я даже не сориентировался, был ли этот язык арабским арамейским, древнегреческим или каким-то латинским жаргоном. Я знал лишь то, что распознаю часть звуков.