Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Мартин Хануэй, Мари Хануэй, Мики Риордан, Джек Маннион, миссис Маннион, Пат Грини, миссис Джо Грини и украшенная сине-оранжевыми перьями карибская шляпа миссис Секстон – все они заслоняли ее от меня. Дюйм за дюймом мы продвигались вперед.

В то время люди в очереди на Причастие склоняли головы и молитвенно складывали ладони. Осознавая приближение освященного, не озирались они по сторонам и опускались у ограды алтаря с оголенной и полной уязвимостью, и высилось над ними распятие. Я поступил иначе. Пылая беззаконным чувством, голову я держал высоко, а если складывать руки в молитве, запястья мне жгло.

Отцу Коффи лишь предстояло еще попытаться ввести регулировку движения у ограды алтаря в Святой Цецелии, неразбериха, привычная со времен Отца Тома, устранена пока не была, и народ шел и к алтарю, и от него по обоим проходам одновременно, толкаясь и напирая, словно очередь как таковую еще не изобрели или она рассы́палась во всеобщем рвении причаститься. И вот так, влезши в двух-, а то и трехрядную толпу в проходе, чтобы пропустить орду семейства Туоми, я глянул вперед и узрел золото ее волос.

Тогда-то я, думается, и попер вперед. Вероятно, полез, пренебрегая очередью, ссылаясь на увечные свои руки; уполномоченный святостью сердечного влечения и первородным порывом, протиснулся мимо Грини, мимо Маннионов и пернатой карибийки, потому что оказался я у ограды, чуть дальше справа три сестры Трой уже преклонили колени и ждали мига, Боже прости, высунуть язычки.

Свечи вдруг замерцали пылко, и воздух перед алтарем заплясал. Я ощущал жар свечей у себя на лице, вдыхал медовый аромат освященного воска и удушливое посмертье ладана, и все это сливалось по канонической стратегии воедино, чтобы, приближаясь к ограде алтаря, ты чувствовал, что покинул дольний мир как таковой, что более не в обыденной жизни ты.

Сестры Трой причастились, встали и вернулись к остальной пастве. Я мог бы встать с колен и последовать за ними. Упертость и бесшабашность, понимаете ли. Но вот уж Отец Коффи замер передо мною с потиром.

Человек посмелее на моем месте, возможно, сказал бы: Простите, Отче, я более не верую, сказал бы: Я б не прочь, я б хотел, но ушло оно, я утратил веру, покаялся бы в голос не сходя с места у самой границы божественного, что Душа моя захвачена новой религией, и принял бы осуждение, если не сказать апоплексический удар, какой воспоследовал бы. Но смог же я лишь одно: не закрывать глаза и не высовывать язык. Отец Коффи привычно склонился, чтобы взять гостию, и уже зажал ее большим и указательным пальцами, и лишь тогда заметил. Он смотрел на меня, а я все не закрывал глаза и не высовывал язык.