Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Я был наверху в спальне, в четырнадцатый раз прилизывая пальцами полумесяц челки, и тут это заметил Кристи и улыбнулся.

– Ну? – спросил он.

– Что?

Он взглядом пригласил меня рассказать, что происходит.

– Что?

Послушайте, тогда я не усмотрел в неуспехе его полувековой любви рождение моей. Не осознавал я никакой связи, не признавал тщеславия всех влюбленных на свете, не признавал того, что мню себя первопроходцем, что воображаю, будто моя любовь окажется отличной от всех предыдущих и там, где Кристи оплошал, я не промахнусь.

– Что?

– Ничего. Вообще ничего, – сказал он, предлагая мне расческу, извлеченную из пиджака. – Никогда не стремись к совершенству, – посоветовал он. – Мы – люди.

На Мессу я отправился с Сусей и Дуной, в телеге с лошадью, бабушка держалась чопорно, прямо и, скрываясь за очками, по очереди благодарила всех своих святых за то, что кризис веры у меня миновал и я вновь обрел религию. Кристи поехал на велосипеде и катился со скоростью одной лошадиной силы позади нас – виляющим эскортом.

В Святой Цецелии было жарче, чем в церкви где-нибудь в Теннесси. День за днем пропекался в ней воздух. На высоких витражных окнах имелись крюки, чтобы открывать их, но не водилось шеста нужной длины. Жизнь в Фахе развивала навыки обходиться подручными средствами, и размноженные на мимеографе экземпляры последнего “Пастырского письма” от Епископа оказались задействованы как церковные веера, а на алтаре, когда не звонили в колокольчики и не помогали с освящением, братья Келли пытались остудить побагровевшее лицо Отца Коффи, плавно помахивая пальмовыми ветвями, словно был он царем сиамским. В церкви было битком, народу прибыло, потому что кое-кто из электриков квартировал в приходе, и по двойной причине – считались иноземцами, поскольку не из западного Клэр, а также потому, что работали с проводящими кабелями, – подбавляли они заряда женской половине паствы, и заряд тот, насколько я знаю, позднее отчасти обрел заземление.

Аромат пасхальных лилий пережил сами цветы и, поскольку был могуч, вознесся к стропилам, откуда время от времени слетал, подобно голубке, вниз – белое напоминание Воскресения. В кои-то веки, преодолев врожденный страх простуды, три пары дверей оставили открытыми, и, сославшись на самодиагностированное кровяное давление, головокружения и склонность к обморокам, часть паствы позволила себе по медицинским соображениям остаться снаружи в теньке, где за отсутствием электрического усиления звука Том Джойс выполнял функции громконашептывателя, воспроизводя “Конфитеор”, “Кирие”, “Санктус” и все остальное, а потому священное таинство происходило одновременно и внутри, и снаружи.