Хорошие знакомые

— Мне перед бабкой стыдно, как я тебя не удержала. Помнишь, как нам жилось у бабки?

— Когда Нинка училась на баяне… Помнишь? — подхватил Леня. — Приедем из города, а там музыка изо всех окон!

— Зачем мы оттуда уехали… — шепчет Зиночка.

— Постой, я, кажется, придумал, — говорит Леня.

Повеселел. И на кухню. Зовет шофера.

— Боря, за мной! Поехали к старикам в поселок.

Надо вам сказать, местожительством нашим я издавна довольна. Покойный свекор, как пришел из деревни на завод, срубил в слободе дом о пяти окнах, Петька ему помогал. И сад тогда разбили. Проулок тихий, и все в горку, в горку, над рекой. Одно слово — рабочая слобода. Между каменных плит весной пробьется травка. Дворняга дремлет у крыльца с навесом. Липы свешиваются над заборами. А на самом пригорке — каланча пожарной команды, там нынче картофельный склад. И редко кто проедет мимо. Да и ходят одни наши соседи, все уже больше пенсионеры. Молодые — давно кто куда…

А тут подкатила «Волга». Прямо к калитке. И Боря к нам во двор. На крыльце Наденька. С купальником через руку. Боря так и застыл. Давно она ему нравится. Только встречаются редко.

— Навытяжку? — спрашивает Наденька. — Вам бы в армии служить.

— Разве ж вам только военные честь отдают? Я думаю, даже уличное движение должно останавливаться.

Застеснялась от удовольствия, а не подает виду. Крикнула:

— Бабушка, это к тебе! — и сама в щель — у нас в заборе потайной ход к речке. Вижу — шофер за нею.

Леня меня дожидается в «Волге». Вышла я к нему с кухонным полотенцем, руки мокрые. Он открыл дверку, усадил рядом.

— Что ж в дом не зашел?

— Разговор, — говорит, — не при отце. Как его здоровье?

— Он теперь, — говорю, — тран-бам-мил пьет, и еще — дрись-ирпин. А с тобой что, Ленечка? — спрашиваю.

— Плохо, мама. Плохо.

— Что плохо-то?

— А плохо, мама, что жить нам с Зиночкой больше незачем. И невозможно расстаться — Илюша.

— Не будет этого, — тихо говорю.

— Вот приехал с тобой посоветоваться. Одна ты у меня. Говори.

— Разойтись хотите?

— Похоже, — говорит, — на то.

— Как же так, пятнадцать лет прожили — и разлюбил? Такую сердечную женщину разлюбил?

— Понимаю, все понимаю.

— Ведь жена у тебя просто красавица, — это я ему тихо, вполголоса. — И самостоятельная женщина, доктор. И когда Катя, покойница, болела, Зина мне помогла больше родных детей…

Он вздыхает тяжко, чуть что не стонет. А ведь какой всегда веселый, быстрый. Больно глядеть на него.

— Влюбился, — говорит.

— В кого же, можно узнать?

— В молоденькую. Стыдно сказать — в манекенщицу. Глупо это, сам понимаю, глупо…

— А я этих глупостей не могу понимать. Манекенщица твоя, видно, — дрянь-баба, кому хочешь на шею повиснет, лишь бы генеральские погоны. И ты об ней забудь, я тебе приказываю, слышишь?

Сижу рядом с ним, внушаю, в глаза гляжу. И знаю: видит он не меня, старушку затрапезную, а ту свою мать, какую помнит с детства. Все-то она знает и все может. И хочет он сейчас, чтобы я разбередила его совесть, затем и приехал.