Жёны Шанго

Большая площадка перед домом была залита голубым светом. В нескольких местах её пересекали тени от ветвей, и сама луна висела над чёрной кромкой сада, как прожектор. А под луной легко и неутомимо двигалась чёрная фигура.

Сжав в губах погасшую сигарету и прислонившись к столбу веранды, Йанса смотрела, как Ошосси раз за разом выполняет секенсию капоэйры, – то пропадая в тени, то вылетая в луч света, – и тень его пляшет вместе с ним. Это была та самая мартэлу-де-чао[83], которой вчера Шанго отправил брата в нокаут.

Прошло минута. Пять. Десять. Через четверть часа, когда луна сместилась за манговое дерево и площадка-террейро вся покрылась серебристыми пятнами, Йанса не выдержала. Выплюнула ставшую горькой сигарету и спустилась в сад.

Ошосси увидел её. Остановился. Выпрямился.

– Когда-нибудь будешь слушать, что я тебе говорю на тренировках? – грозно спросила Йанса. – У тебя это всегда плохо получалось. А знаешь почему?

Ошосси не ответил. До Йанса доносилось его хриплое, прерывистое дыхание.

– Потому что это лучше делать из негачивы, а не из эшкивы! Ты же сам себе мешаешь! Сначала джинга – потом негачива – и только потом мартэлу! И сразу за ней на всякий случай – компасу или армада: корпус всё равно по инерции движется, чего зря стоять? А ты зависаешь на полчаса! Без движения и без защиты!

Ошосси молчал. Йанса вздохнула, ушла на веранду. Вернулась со старой боксёрской «лапой».

– Давай, я подержу. Работаем.

Ещё пять минут Ошосси ожесточённо молотил то правой, то левой ногой «лапу», которую Йанса удерживала в руках. Затем снаряд полетел в кусты, и Йанса сразу, без предупреждения, задвигалась в джинге. Ошосси тут же подхватил её ритм, и уже две гибкие тени завертелись по площадке, то пропадая в тени, то выскакивая в лунный свет.

– Джинга! – сквозь зубы командовала Йанса, – Сразу – негачива! Вот теперь мартэлу, бей! Бей, доворачивайся! Компасу! Уходи в эшкиву! И в ау! Всё, молодец! Совсем другое дело! И хватит на сегодня. Ты устал. Завтра утром всё получится.

Ошосси вдруг шагнул к ней. Встал так близко, что Йанса почувствовала влажной от пота кожей его дыхание. Она не отстранилась – но Ошосси так и не решился коснуться её. Некоторое время они стояли молча. А потом луна ушла за крышу дома, погрузив маленький двор во тьму. И Йанса негромко спросила:

– Что ты вбил себе в голову? Что, охотник? Столько глупостей, одна на другой, – зачем? Ты же знал, что у нас с Шанго ничего не может быть! Что всё давно кончено! По-твоему, моё слово совсем ничего не значит?

Ошосси молчал. В темноте Йанса не видела его лица. Наконец, он медленно, тяжело выговорил:

– Я не идиот, местре. Я понимаю, что ты… что ты сама, быть может, этого не хочешь. Но Шанго – как наркотик для вас. Вы ничего не можете сделать. Он приходит, когда ему вздумается, и всё летит к чертям. И так будет всегда.

– Говоришь, наркотик… – Йанса помолчала. Незаметно перевела дыхание, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты пробовал когда-нибудь наркоту? Сам?