Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

На наше счастье, было так же тихо, хотя и сумрачно, как и накануне. Мы лихорадочно продолжали разгружать носовой бомбовый погреб и переносить патроны на корму.

Вот в Суропском проходе показался еще дымок, и вскоре из-за ближайшего мыса показался сначала нос, а потом и корпус судна, направившегося к нам на сближение. Это было уже казенное спасательное судно «Могучий». Мы вздохнули с облегчением. Он бросил якорь так близко от нас, как только позволяла глубина. Приехавший командир его, ознакомившись с состоянием миноносца, приступил, не теряя времени, к действию. На спущенном с парохода боте был привезен чудовищной толщины стальной перлинь, который был обнесен вокруг платформы кормового минного аппарата и закреплен на корме «Могучего». Когда всё это было готово, «Могучий» снялся с якоря и, развернувшись носом к морю, дал ход машинам. Стоя на мостике, я с замиранием сердца смотрел, как вытягивался в струну чудовищный стальной перлинь, как все сильнее бурлила вода за кормой «Могучего», который постепенно увеличивал ход…

– Если он нас не стащит, – тихо сказал мне стоявший подле меня Беклемишев, – то этот «Могучий» разорвет нас пополам.

Не успел я ему ответить, как «Уссуриец» сделал какое-то неуловимое движение и с тихим шуршанием пополз с камня на чистую воду.

Прозвучавшее у нас «ура», наверное, весьма грустно отозвалось в ушах командира частного спасательного судна. Приведя, насколько можно, себя в порядок, «Уссуриец», конвоируемый «Могучим», пошел собственными машинами в Ревель.

Съезжая на берег, адмирал Эссен простился с нами, как будто ровно ничего не случилось. Единственно, что он сказал командиру, прощаясь с ним, это что будет назначена следствённая комиссия, которая разберется в причинах аварии, а пока что – чтобы «Уссуриец» вошел в док для осмотра подводной части и починки помятых листов обшивки.

Через несколько дней на миноносец прибыла следственная комиссия. Я предъявил ей карты с проложенными курсами, показал ей свою «колдовку» с записанными маячными румбами и вахтенный журнал. Предъявил ей и таблицу девиации компасов, с указанием времени ее определения. Члены комиссии качали головами, о чем-то тихо переговаривались, склонившись головами друг к другу и, видимо, так же мало понимали во всей этой истории, как и я.

Я не знаю, что именно написали они в своем докладе, но вскоре командир и я узнали со вздохом облегчения, что случай с «Уссурийцем» был отнесен к «неизбежной в море случайности», и расходы по ремонту аварии были приняты на счет казны.

В Высочайшем приказе по Морскому ведомству от 6 декабря того же года я прочел свою фамилию в очередном производстве мичманов, выслуживших свой срок, в лейтенанты, и с большим чувством собственного достоинства снял погоны с одной звездочкой, чтобы заменить их погонами с тремя, и после первого после того дежурства по миноносцу с большим удовольствием расписался в вахтенном журнале – «Лейтенант имярек». Это выглядело гораздо красивее, нежели предшествовавшее четыре года моей фамилии надоевшее мне слово – мичман.