Камень. Книга 8

— Я и говорю, крайне авторитетный мужчина, — кивнул Кузьмин. — И дипкурьеры с ним серьезные ребятишки… Хотя никакие это не дипкурьеры, царевич, а самые настоящие мокроделы под дипломатическим прикрытием.

Людмила Александровна, скромно сидевшая в уголке, не удержалась и хмыкнула, ее примеру последовали Николай с Александром, а колдун мечтательно продолжил:

— Мне бы в свое время хотя бы парочку таких дипкурьеров, старательно выдрессированных государством, а не то отребье из контингента, к услугам которых приходилось прибегать, я бы таких дел наворотил!

— У тебя и так неплохо получалось, — буркнул Прохор. — Короче, все ясно, мужчина авторитетный, дипкурьеры серьезные. Людмила Александровна, — он повернулся к валькирии, — будь добра, проследи за великими княжнами, чтобы они чего лишнего на службу не надели.

— Уже иду, Прохор Петрович, — понятливая женщина направилась в сторону лестницы.

А воспитатель продолжил:

— Ну что, Ванюша, есть у тебя к нам вопросы после состоявшейся встречи с дипломатическими работниками?

— Масса, — кивнул тот. — Но спрашивать из гордости ничего не буду, вы с царевичем всю охоту отбили.

— А мы тебя сейчас в основные моменты предстоящего действа посвятим, чтобы ты, гордый наш, не обижался…

Информацию Прохор излагал по-военному кратко, а когда дошел до возможных провокаций со стороны Германии, Англии и ряда других стран, возбудились даже Николай с Александром:

— Круто! — заявил с восторгом последний, а потом поник и с уверенностью сказал: — Леха, ты все-таки согласился…

— Фактически, да… Я же говорил, мне не оставляют выхода. Сами же видите…

— Видим… — вздохнули они.

А Кузьмин в это время смотрел на меня оценивающе, потом как-то подобрался и громко выдохнул:

— Царевич, отец родной! Ты же не оставишь детишек моих без наследства?

— Ванюша, ты чего несешь? — не понял я.

— Есть у меня, царевич, пара заначек на черный день…

— Сука, я так и знал! — вскочил с кресла Прохор. — Сколько? Общая сумма, быстро!

— Чуть больше пятидесяти миллионов… — опустил глаза колдун.

— Пятьдесят лямов! — воспитатель схватился за голову. — Пятьдесят лямов! Ты, тварь, Романовым задекларировал тридцать, когда тебя государь обратно под крылышко в род принимал!

— Запамятовал… — Кузьмин не поднимал глаза.

— А сейчас, сука, вспомнил?

— Ну да, чуть больше пятидесяти лямов… Если точнее, должно быть примерно восемьдесят два… Ставки там, проценты всякие льготные для вип-клиентов… Я же не знал, чем мое возвращение в род может обернуться, а потом уже поздно было…

Прохор от возмущения начал задыхаться, вокруг него заплясали характерные огоньки, и пришлось мне подскакивать к нему и сажать обратно в кресло, одновременно указывая братьям на бар.

Воспитатель начал приходить в себя только на втором стакане водки, а я судорожно соображал, что делать.