Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе
- Автор: Красильщиков Владимир Ильич
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Издательство политической литературы
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе». Краткое содержание книги:
В нескольких сборниках, выпущенных Политиздатом, публиковались рассказы В. Красильщикова о соратниках Ильича. Затем — в серии «Пламенные революционеры» — вышли повести «Интендант революции» об Л. Д. Цюрупе и «В начале будущего» о Г. М. Кржижановском.
«Звездный час» — повесть, посвященная Г.К. Орджоникидзе — Серго, как его называли родные и товарищи по партии, стахановцы и пионеры, маршалы и академики. Большое место в повести занимает образ В.И. Ленина. Писатель стремится показать становление Серго под воздействием Ильича, их дружбу и борьбу за партию, за революцию, за индустриализацию.
«Подвиг, казавшийся напрасным, становится животворным, неудача — пламенным призывом напрячь силы для достижения доселе недостижимого; доблестная смерть порождает удесятеренную волю к жизни, трагическая гибель — неудержимое стремление к вершинам. Ибо только тщеславие тешится случайной удачей и легким успехом, и ничто так не возвышает душу, как смертельная схватка человека с грозными силами судьбы, — величайшая трагедия всех времен, которую поэты создают иногда, а жизнь — на каждом шагу». Прекрасно! «Смертельная схватка человека с грозными силами судьбы»… Этой замечательной книге, по-моему, не хватает лишь одной, быть может, главной трагедии — об Ильиче. Трибун, мыслитель, вождь, лишается способности говорить, писать… И все-таки говорит, пишет, сражается… — Вдруг Серго перебивает сам себя: — Прирежете завтра?
— Идите вы, знаете куда! — Федоров крестится. — Сказал бы, да положение врача не дозволяет. Типун вам на язык — Снова крестится. — На всякий случай. А вдруг он там есть? — Кивает на потолок. — Тьфу, тьфу! Не верю ни в какую хреновину, а все же. Постучим по дереву, благо всегда под рукой. — Шутовски усмехаясь, стучит пальцем по лбу, передразнивает кого-то: — «хирург божьей милостью», «чародей», раз даже вычитал о себе «джигит». Пошляки, мать их! Но завтра мой звездный час.
— И мой?
— Ваш — впереди, молодой человек. Будьте уверены. Почитаю арабскую мудрость: «Коли не знаешь, как поступать, не поступай вовсе». Я — знаю. И они знают. — С достоинством мастерового поднял над головой руки так, словно меч победителя нес. Немного смутился напыщенности, свел к шутке: — Руки хирурга — его лицо. Конечно, и задница необходима потерпеливее. Ну и голова, понятно не вредит. Знаете, какое у меня главное прозвище? «Счастливая рука». Это вам не «джигит».
— У самого Пирогова, помню, есть статья «Рассуждение о трудностях хирургического распознавания и о счастье в хирургии». И, по-моему, это относится не только к хирургии.
— Именно! И тем более. Пожалуйте-ка сюда ваши книжечки, переводики с портфельчиком… Да-с, насилие. Без препирательства!
— Сдаюсь. В интеллектуальном споре побеждает тот, у кого лучше развиты бицепсы…
— Спать! Выспаться! И мне тоже. Au revoir[1], До завтра.
«До завтра»… Надо еще дожить до него. В тоске, в отчаянии метался Сорго по кровати и не спал, не спал — не мог заснуть. Мама! Мама! Как тяжело тебе, верно, было умирать?! Не так часто за всю свою жизнь он обращался к матери, которую знал только по дагерротип-ному снимку. И не было у него с младенчества привычки говорить «мама!» в моменты потрясений восторгом и ужасом, но сейчас…
Мама!..
До чего хорош, однако, доктор Федоров! Вообще, что ни говори, а везло тебе в жизни на людей, жизнь твоя — сплошная череда встреч с добротой, мудростью, любовью. Достал припрятанные листы, карандаш. Принялся вновь за стенограммы. Работать! Заглушить любые скорби и болести! Сосредоточить усилия духа на главном! И целительное счастье думать станет превыше всего…
Но постепенно возникает какая-то путаница, мелькание, мельтешение. «Мама!» — опять повторяет Серго в яростном отчаянии обиды на жизнь и жалобит себя. И видит мать, отца, Папулию, и дядю с теткой, и Катию — всех вырастивших его, и самого себя видит мальчиком, здоровым, ловким, проворным…
Вот… Вот! Ему восемь лет. Он стоит в холодной воде по колено и нагибаясь, выворачивает со дна Квадауры камень за камнем. Одной рукой поднимает замшелый голыш, другой хватает рачка, прячет в мешочек, висящий ни шнурке с крестом.
— Рачок для цоцхали все равно, что шашлык для джигита, — наставляет дядя Дато. — О, цоцхали! Рыба рыб.
Размотана леска — волосы для нее бесстрашно надергал из хвоста Мсрани. Поплюем — на счастье… Посмотри, цоцхали, какой вкусный рачок… Да, это уже не те забавы, когда в межень дети перегораживали русло камнями, отводили воду и на отмели брали рыбу руками — не цоцхали, конечно, а бычков, которых здесь называют орджо. Сегодня дядя ваял Сорго на дело, достойное мужчины. Конечно, мальчик этим гордится, хотя и не очень верит в успех. Река ему кажется мертвой. Только небо в ней живет, густо-синее, близкое, близкое небо Кавказа, а так — ни рыбешки. Вода насквозь, до камушка, прозрачна — леска невозмутима.
«Ну, приходи же, цоцхали! — молит Серго. — Приходи, форелька! Приходи, ишхап!» — и по-русски и по-армянски величает, но… Уж лучше бы ловить, как прежде. Он чувствует, что мысленно обижает дядю, оглядывается. С фундуковым удилищем дядя стоит посреди реки в засученных выше колен шароварах, и у него тоже не клюет. Однако жестами он внушает, зайди, мол, в воду, иначе рыба тебя видит — кто рыбы хочет, тот и ноги мочит.
1
Au revoir — до свидания (франц.).