Сон, ставший жизнью [litres]

– Степан-лесничий руку себе бензопилой отрезал. Дрова половинил и промахнулся. Как его так угораздило, до сих пор диву даемся. Он в сердцах даже старостой отказывается теперь быть. А мне жаль мужика – сноровистый он, умеет многое. Надоумить во всём может… Да, видно, судьба у него такая. Хотя все надеются, что он передумает…

– От судьбы не уйдёшь, – задумчиво пробормотал я и тут же вздрогнул.

От судьбы не уйдёшь… Степан-лесничий, как звали его все без исключения жители деревни, тоже часто бывал у меня в гостях. Помню, мне всегда новую сказку рассказывал – то о волках серых, то о землях тридевятых. А топором-то как орудовал! Говорил, что им даже бриться можно… Я, честно признаюсь, никогда не верил, пока сам не увидел, как Степан-лесничий совершает эту процедуру на спор. И, главное, даже обыкновенным станком себе порезов кучу оставишь, а у него от топора и раздражение на коже не появилось, не говоря уже о кровавых следах неровного бритья. И в итоге вот как всё повернулось. Степан ведь больше всего боялся без дела остаться. Как же он теперь без руки-то будет? Хотя не такие наши деревенские люди, чтобы сразу списывать жителей со счетов. Найдут и ему занятие по душе. Да ещё так найдут, что у него и времени свободного ни на что другое не останется. А когда руки и голова заняты, то и жить в сто раз проще.

– Старуху Анну помнишь? – Степан посмотрел на меня и, дождавшись положительного кивка, продолжил. – Недавно мимо её дома ночью проходил. Часа два было. Иду, смотрю, а в хате свечи горят, и дети все в кружке на коленях сидят. Молятся, что ли, – подумал я. Остановился, значит, наблюдаю. Не прошло и пяти минут, как дети вынесли какие-то плошечки небольшие и поставили между собой. Подозрительно, верно? И тут одна из них меня заметила. Подскочила со своего места, подбежала к старшей и показала на меня рукой. Такой страх меня обуял, что понёсся я по деревне так быстро, что в темноте, наверное, даже сверкающих пяток разобрать невозможно было. Не то что остановиться не мог, даже притормозить ноги отказывались. Добежал до хаты своей, сердце колотится, как мотор у разогнанной машины. Как вспомню, аж мороз по коже. Три дня после того дома сидел, не выходил вовсе. Похоже, они тоже дар чёрный умершей старухи переняли.

– Да уж, научила она перед смертью своих отпрысков… – я покачал головой и сорвал травинку, росшую прямо у дороги. – А ты-то сам как?

– А что я? Живу, вроде всего хватает, – Степан отвел глаза и немного замедлил шаг. – Ваньку знаешь?

– Это какого?

– Ну, того, который медведя у нас в лесу в одиночку завалил?

– Помню конечно!

– Так его дети в городе в медицинский институт вроде бы поступили. И это после нашей-то школы, которую ругают все, кому не лень! И пусть только теперь кто-то скажет, что у нас учителя плохие, знания не те дают, – он скептически усмехнулся и посмотрел на то, как я грызу сорванную прежде травинку. – А ночи у нас какие сейчас теплые стоят! Вот вышел сегодня в часа три на крыльцо, и не холодно вовсе. Даже парило немного. Безмятежность и спокойствие. Полной грудью вдыхаешь, и такая расслабленность по телу ползет. Только кузнечики в траве стрекочут да филин где-то громко ухает. Красота. Блаженство…