Полководец улицы. Повесть о Ене Ландлере

— Енё, дорогой, старина! Желаю тебе счастья в новом году!

К дому как раз подъехал свободный извозчик. Ландлер остановил его. Все равно он не собирается пышно встречать Новый год и тратиться на это, так почему бы ему не разрешить себе такую роскошь и не поехать на кладбище в пролетке? Ботинки тоже стоят денег.

Под монотонное цоканье копыт он думал об упреках брата. Нудные упреки, но справедливые. Эрнё, к счастью, предстоит поработать всего лишь год под его началом, потом он сдаст экзамены на звание адвоката, сможет открыть свою контору, жить, работать разумней, чем он, а ему самому немного надо, лишь бы сводить концы с концами. Он один как перст, для кого теперь зарабатывать много денег?

За городом снег не превратился в слякоть, как на мостовых, и покрывал могилы красивым белым саваном. Могила Сиди была белоснежной. Бедняжка, она любила светлые платья… Скоро можно будет поставить надгробие; в изголовье виднелась надпись, выжженная на некрашеном дереве: «Супруга доктора Енё Ландлера, урожденная Сидония Бюхлер. Почила двадцати четырех лет».

Почила двадцати четырех лет… вечно жила надеждами. В июне, полгода назад, веселая, беззаботная, ждала его успехов на юридическом поприще и прибавления семейства, счастья в жизни, в их совместной, уже налаживающейся жизни, — и все тщетно! Родильная горячка, смертный приговор, расплата за желание стать матерью, а может быть, за оплошность, небрежность врача или акушерки. Потрясающая, возмутительная несправедливость! Ее не обжалуешь, не затеешь из-за нее тяжбу, но в вечный суд превращает она всю предстоящую жизнь. А завтра наступит пятый год двадцатого века! Разве условия нашей жизни соответствуют духу нового века, символом которого должен быть человеческий разум?

После похорон отовсюду приезжали родственники Сиди, чтобы выпросить на память что-нибудь из вещей покойной; все разобрали, ничего не осталось. Приданое, мебель увезли ее родители. Если бы дома сохранилось хоть немного воздуха, которым дышала Сиди, Енё, наверно, не чувствовал бы себя таким одиноким, не ездил бы каждый день на кладбище воскрешать минувшее. Как жить во имя будущего, если приходится цепляться за рассыпающееся в прах прошлое?

Недавно, сидя за столиком в кафе на улице Непсин-хаз, он жаловался своим приятелям, что жизнь после смерти Сиди разбита. Свой рассказ он невольно приправлял горьким юмором, вспоминая, как растащили осколки его прошлого, и не сразу заметил, что приятели хохотали, точно слушали какой-нибудь анекдот. Difficile est sati-ram non scribere![2] Но то, что он высмеял родственников жены в присутствии равнодушных людей, так огорчило его, что он перестал ходить в старое кафе…

И теперь с кладбища Енё поехал во вновь облюбованное им местечко, кафе на Кёрут. Там он с удивлением осмотрелся: освещение на этот раз было ярче, и от железной решетки на полу исходило больше тепла, чем обычно. Он уже забыл, что сегодня канун праздника.