Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Вы тоже воевали, Артамон Захарович? — Вера Алексеевна, сидя на своем месте, на мгновение подняла глаза от вышивки и тут же опустила голову — смотреть гостю в лицо было отчего-то неловко.

— Да, Вера Алексеевна. В двенадцатом году в Валахии начинал, у Чичагова… вот при Бородине не был, не довелось.

Артамон Захарович вдруг оборвал фразу, словно ему не хватило дыхания.

— Белецкой, кажется, тоже не был. Он любит рассказывать про войну… а сестры любят слушать. Скажите, Артамон Захарович… в его рассказах есть правда? Нет, — прервала она сама себя. — Я не то хотела спросить, я не подозреваю Белецкого во лжи. В самом ли деле война похожа на героические рассказы?

Артамон шевельнул губами, словно намереваясь что-то сказать, может быть, даже и героическое, но потом молча покачал головой.

— Мой брат Александр погиб при Лютцене. Мой… — Вера Алексеевна вновь сосредоточилась на лепестке лилии, которую вышивала. — Мой близкий друг — при Бородине.

— Вера Алексеевна, я…

Казалось, Артамон хотел выразить соболезнование, опоздавшее на пять лет. Вера Алексеевна удивленно посмотрела на него. Как ни странно, громкий голос Белецкого вдруг сделался почти не слышным, совсем далеким… слышно только было, как Любинька разбирала новую пьесу. Чуть прозвенят первые такты мелодии, оборвутся на самой высокой ноте, и вновь с начала.

Ей удалось удержаться от слез. Вера Алексеевна подняла голову, чтобы взглянуть на портрет покойного брата, — и удивилась перемене в наружности Артамона Захаровича. В начале разговора он испугал ее своей бледностью, говорил словно через силу, и она боялась, что он нездоров или, быть может, получил горестное известие. Но сейчас его лицо словно ожило, и глаза стали ясными, как при первой встрече.

— Вера Алексеевна… — начал он и снова оборвался, словно хотел сказать что-то очень сложное, почти невообразимое. Она поощрила взглядом: «Говорите, можно». Тогда Артамон осмелился:

— Подарите мне вашу вышивку, когда закончите.

— Да я уж и закончила, — ответила она и вынула из рамки небольшую прямоугольную канву. — Из этого можно закладку сделать. Возьмите.

Он улыбнулся — радостно, как ребенок, — тихонько взял вышивку, с минуту молча, с необыкновенной нежностью во взгляде, рассматривал ее, а затем осторожно убрал в карман.