Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

В тот день на квартире у Артамона, где, кроме него, Никиты да Александра Николаевича, никого не было, разговор шел уже без обиняков.

— Я совсем не знаю, что было здесь в эти три года, — признался Артамон. — И чем вы жили в это время, тоже не знаю. Ты рассказываешь — и я понимаю, что в юности не знал и не видел ничего. До недавних пор я как будто спал. Мой отец добряк и хлебосол, каких много, высокие материи его не волнуют, рядом с ним я был надежно огражден от любых тяжелых впечатлений, а вы меня словно будите — будите и тревожите, говорите: открой глаза, посмотри…

— Злые, неумные, трусливые существа у власти. — Никита помолчал, устремив свои большие печальные глаза за окно, где желтел и осыпался старый клен. — Все заняты только одним — как бы сохранить свое место и наворовать побольше денег, и так снизу доверху. До самого верха… А если и вздумают совершить благое дело, то выходит черт знает что, потому что everything is rotten in the state of Denmark6. Князь Сергей пишет — императорская фамилия намерена, в случае если помещики воспротивятся указу об освобождении крестьян, бежать в Польшу и уж оттуда, из Варшавы, прислать указ. Это как?! Государь, намереваясь сделать добрый поступок, бежит из своей страны, трусливо, как изменник…

— Это подло, — громко сказал Артамон, и эхом как будто отозвалась вся комната.

— Подло, ты говоришь… и спрашиваешь, какова теперь российская жизнь, — произнес Александр Николаевич. — Суди же сам, какова она, если самодержец подает такой пример. Офицеры занимаются пьянством и развратом — ты не поверишь, как я рад, что ты побесился, а к ним не пристал. Солдаты забиты до полного отупения. Какой разительный упадок за пять лет! Чиновники развращены, простой народ доведен, кажется, до такого состояния, что и во Франции тридцать лет назад не видали…

— Какие надежды были пять лет назад! — Никита в отчаянии стукнул кулаком по столу. — И вот опять болото. Артамон, понимаешь ты, я не могу так, не могу! Не могу барахтаться в кислом болоте, помня еще воздух свободы! Ведь казалось, всё можно, только люби Бога и будь справедлив; ведь мы своими глазами видели, как это бывает, видели людей счастливых, вольных, взыскующих… но любое искание гаснет там, где нет свободы дышать! И я не могу и не желаю быть тепел или холоден, не желаю и отказываюсь!

Он помолчал, прислонившись лбом к стеклу, потом тихо сказал:

— Горько мне и больно… прости. Странно тебе, что я так раскричался?

— Нет, что ты, Никита. Говори, ради Бога, никто и никогда со мной так не говорил.

Никита пристально взглянул на него… У Артамона разгорелись глаза, как у четырнадцатилетнего мальчика, он сидел на самом краешке кресла, словно вот-вот был готов сорваться с места. Прежде чем Никита успел произнести хоть слово, Артамон заговорил сам — взволнованно и хрипло:

— Помнишь, Сережа как-то сказал — «золото, огнем очищенное»? Не знаю, откуда он это взял… но ведь хорошо. Ведь так?

Никита удивленно взглянул на кузена.

— Да… пожалуй.

— Так послушай… — Артамон подошел к окну и встал рядом, повернувшись, чтобы видеть Александра Николаевича. — Если будет вам нужен человек, готовый порешить разом… проще сказать, готовый на всё… ты знаешь, где его сыскать. Я готов на такую жертву.