Змеи Ташбаана (СИ)

Как они посмели?! — в ярости думал Ильгамут, отрывисто раздавая приказы и крича на тех, кто не считал своим долгом поторопиться. Таш с ним, с кронпринцем, Ильгамут не раз участвовал вместе с ним в военных кампаниях и знал, что второго такого воина не найти во всем Калормене. Но поднять оружие против принцессы?! Да ни один достойный калорменский воин не поступил бы так из страха быть навсегда лишенным права носить саблю и подводить глаза темно-синим. Женщина — это мать, которую следует почитать, жена, которую следует любить, и дочь, которую следует оберегать. Разумеется, речь шла лишь о равных ему по происхождению калорменских тархинах, но Джанаан, как дочь тисрока, была для Ильгамута всеми тремя женскими ипостасями сразу. И тех, кто посмел обращаться с ней подобным образом, тех, кто был повинен в том, что она появилась в лагере у устья Кадера, покрытая пылью с головы до ног и изнывающая от жажды и усталости, следовало предать самой мучительной смерти.

Принцесса заснула еще до того, как они свернули лагерь и погрузились на пришвартованные у устья реки корабли. Лишилась, как показалось тархану, последних сил от облегчения, что Ильгамут по-прежнему намерен поддерживать кронпринца. Хотя в Ташбаане в этот миг наверняка уже короновали другого.

Что ж, мы еще посмотрим, кто будет следующим тисроком, думал Ильгамут, едва ли не каждый час заглядывая в уступленную принцессе каюту и всё чаще ловя себя на том, что он самым непочтительным образом любуется ее тяжелыми темно-каштановыми волосами и изгибами тела под так не подходившими им мужскими туникой и шальварами. Ее собственная одежда из тонкого шелка за время скачки пришла в полную негодность, а женских платьев в военном лагере, конечно же, не держали, потому пришлось дать принцессе то, что было. И при первом же заходе в порт — Ильгамут знал, что должен спешить, но вместе с тем понимал, что появиться под стенами Ташбаана в одиночку, без поддержки других тарханов, будет неумно — послал одного из своих рабов к жене потенциального союзника.

Тархина понятливо нагрузила раба одеждой, украшениями и всякими женскими штучками, о назначении и даже существовании которых мужчины предпочитали не знать, и сделала это в таком количестве, что в город бедняге пришлось бегать дважды. Принцесса приняла доставленные ей вещи с благодарной улыбкой, которой Ильгамут на ее лице вообще не должен был видеть. Такие улыбки предназначены лишь близким, отцу, брату или мужу, но никак не… военному союзнику. А военный союзник, в свою очередь, не должен думать о том, что в мужской одежде и с растекшейся краской на лице Ее Высочеству всё же было лучше. В подобном виде Джанаан не казалась ему столь… волнующей. Одно дело видеть красивую и совершенно неприступную женщину во время переговоров, зная, что у нее десятки слуг и защитников, и совсем другое — понимать, что между ним и дочерью тисрока всего лишь дверь каюты, которую сильный мужчина выбьет двумя ударами.

Просите любую награду, сказала ему Джанаан, когда примчалась к устью Кадера. Если он войдет к ней после захода солнца и скажет, что желает получить наградой её, принцессу Калормена и прекраснейшую из потомков Таша неумолимого и неодолимого, что она ответит? Прогонит его или уступит? Женщины всегда находили его красивым и желанным. Не только как тархана, владевшего несметными южными богатствами, и воина, знаменитого своими победами над врагами империи, но и как обыкновенного мужчину. Но разве дочь тисрока позволит мужчине прикоснуться к ней прежде, чем их назовет мужем и женой жрица Зардинах, Царицы Ночи? Принцесса Джанаан никогда не станет наложницей по своей воле, ибо для нее это будет участью хуже смерти.

Но Ильгамуту от мысли, что принцесса в любой ситуации будет блюсти свое достоинство, легче не становилось. А потому он изнывал от желания каждый раз, когда видел ее зеленые — холодного, отливающего голубым оттенка — глаза. Когда смотрел, как отсветы от лампы танцуют на распущенных по плечам темных волосах. Ведь у нее не было здесь рабынь, чтобы уложить эти кудри в сложную, сверкающую украшениями прическу.

— Поужинайте со мной, благородный тархан, — сказала принцесса, когда молчание затянулось и он уже неприлично долго рассматривал ее укутанную в легкие шелка красоту. Джанаан видела его насквозь. И, верно, испытывала удовлетворение от того, что одним словом могла превратить грозного союзника в онемевшего раба. Такие женщины, привыкшие к раболепному почитанию и восхищению, не допускают даже мысли о насилии. И в мужчинах, чьи имена заставляют трепетать от ужаса вражеских воинов, они видят лишь покорных слуг.

— Если вы того желаете, госпожа, — вновь склонил голову Ильгамут, скрывая охватившую его растерянность. Разделить трапезу с принцессой? Наедине и за закрытыми дверьми? Не будет ли это… слишком? Слишком для его собственной выдержки.

Но госпожа уже повернулась к нему спиной — длинные волосы показались Ильгамуту еще темнее на фоне светло-голубого, густо расшитого серебряными узорами платья — и направилась вглубь каюты к уставленному яствами круглому столику. Два кубка на тонких ножках, две золоченые тарелки. Она ждала, что он придет?