Детектив и политика. Выпуск 3, 1989

Ульрих. Подсудимый Ягода, подтверждаете свои показания, данные на предварительном следствии?

Ягода. Подтверждаю… Уже в тридцать первом году я создал в ОГПУ группу правых, куда входили начальник контрразведки Прокофьев, начальник секретно-политического отдела Молчанов, начальник экономического отдела Миронов, заместитель начальника разведки Шанин и ряд других… В январе тридцать четвертого года готовился государственный переворот с арестом состава семнадцатого съезда…

На просцениум выходит Короленко.

Короленко. Я, русский литератор Короленко, Владимир Галактионов… Я думал, что не было на Руси процесса постыднее, чем дело Бейлиса… Увы, я ошибался. Такого рода "процесс" до Октября семнадцатого года был попросту невозможен… Хотя кто, как не я, был противником идиотства романовского самодержавия?! Только что в этом зале говорилось, что делегатов съезда арестовали не заговорщики, а именно господин Сталин! Просто какие-то лебедь, рак и щука…

На просцениум выходит Бухарин.

Бухарин. Собственно, признание Крестинского стало кульминацией процесса… Тем не менее каждый из нас — не те провокаторы, которых посадили вместе с нами на скамью подсудимых, а истинные ленинцы — старался защищаться: диким самооговором, признанием заведомой, легко опровергаемой лжи, интонациями даже — если вы послушаете пленки и посмотрите фильм, который тайно снимала сталинская группа, вы убедитесь в правоте моих слов… Я предложил следствию компромисс: взамен того, что признаю все предъявленные обвинения, в последнем слове все же скажу то, что считаю нужным… Я был вынужден пойти на компромисс не только потому, что речь шла о жизни жены и детей… Близких… Друзей… Учеников… Я пошел на компромисс потому, что Ежов сказал: "Будете молчать — докажем, что именно вы организовали покушение на Ленина! Вы ж с ним спорили! Спорили! Именно вы и Дзержинский были самыми неукротимыми во время Брестского мира! И Дзержинского замажем, если откажетесь признать свою связь с Троцким! И проведем процесс против Ленина, разоблачим его немецкое шпионство — даю слово, сможем провести!" Я знал — теперь смогут… Но вчитайтесь в мое последнее слово! Пожалуйста! Оно же все построено на междустрочье и недоговоре… Вы же слышали, сначала я взял на себя всю ответственность за "правотроцкистский блок"… Но дальше! Дальше! Слушайте: "Я считаю себя ответственным за величайшее и чудовищное преступление перед социалистической родиной и всем международным пролетариатом". Точка. Итак, я виноват? Да. Я позволил Сталину взобраться на верхушку пирамиды и не нашел в себе мужества убить его, когда понял, что он — контрреволюционер, предатель дела Ленина. Я потом был вынужден произнести вписанную мне фразу — я, кстати, торговался с Ежовым за каждое слово, каждую запятую — "Считаю себя ответственным за вредительство", но следом я все же произнес: "Хотя я лично не помню, чтобы давал директивы о вредительстве". Я сказал: "Прокурор утверждает, что я наравне с Рыковым был организатором шпионажа, какие доказательства? Показания Шаранговича, которого я не слыхал до обвинительного заключения… Я категорически отвергаю свою причастность к убийству Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького и Максима Пешкова"… Если я отверг обвинения во вредительстве, шпионаже и терроре, то в чем же я виновен? За что прошу в этом же последнем слове покарать меня? Сам прошу — не Вышинский?!