Аз есмь царь. История самозванства в России

Крестьяне решили идти до конца. Царская власть – тоже.

Полем битвы между ними был, впрочем, не Манифест, решения по которому мог принимать только царь. В глазах крестьян на монарха никогда не падала тень. Речь шла о гораздо более низком уровне отношений, об отношениях между обитателями деревни – барами и мужиками. Манифест – это одновременно и нечто реальное (правильность его чтения стала причиной раздора), и заоблачное: источник его появления настолько далек и недосягаем, что его принимали как данность, с которой бессмысленно спорить. Он не мог не быть справедливым, ровно так же, как и его автор, царь, не может быть особой, не избранной Богом. Манифест – как царь; нет смысла задаваться вопросом, справедлив он или нет. Он всегда справедлив, а если не справедлив, значит, он подложный. Манифест – как царь: он неведом народу, отстаивающему свои жизненные, насущные интересы в битве, которая должна состояться независимо от реальности существования Манифеста. Поэтому крестьян, умеющих читать, не слушают, если они не отступают от официальной версии. Мужики не строили иллюзий относительно подлинного происхождения Антона Петрова и Леонтия Егорцева: они были их соседями. Однако это не мешало ни помянутым Петрову и Егорцеву называть себя «посланником царя» и «царевичем Константином Павловичем» соответственно, ни мужикам – признавать их таковыми.

Меж тем крестьяне стояли на своем и даже готовы были идти под пули, невзирая на слова офицеров, бессильных заставить их поверить, что они настоящие царские посланники. Попробуем понять крестьянина, вслушавшись в обрывки его речей, донесенных до нас источниками: «К отцам и дедам нашим не присылали книг, и они уже знали, что они крепостные и должны работать на помещика, а об нас задолго еще до этого говорили, что мы будем вольные, и потом, после этой толковни, прислали книги и велели читать. Виноваты! Мы думали, зачем же и присылать те книги, когда в них воли [нет]?». Слово «присылать» относится к собеседнику крестьян, царю. Это отчасти соответствовало реальности, поскольку Манифест был дарован государем; но в гораздо большей степени было отражено желание крестьянина признавать только те воображаемые отношения с царем, которые он устанавливал с ним сам, минуя посредников, сторонясь помещиков, ставя знак равенства между волей царя и интересами сельской общины, вписывая царя в свой круг. Поэтому когда начальник полицейского округа попросил Антона Петрова прочитать то место в тексте Положения, где, по его словам, говорилось о «полной свободе», крестьянский вожак ответил, что это место «скрытое», найдя поддержку у толпы, которой была чужда логика полицмейстера, утверждавшего, что Положение для того и выпущено, чтобы каждый мог с ним ознакомиться.