История Французской революции. Том 2 [litres]

Эти казни начинали распространять повсеместный террор, а за ним и ужас. Страх поселился не только в тюрьмах, в зале Революционного трибунала и на площади Революции, но везде – на рынках и в лавках, где законы о максимуме и против накопления товаров были уже введены в силу. Мы видели выше, как упадок кредита и вздорожание припасов заставили Конвент принять максимум цен, чтобы восстановить правильное соотношение между товарами и деньгами. Первое действие этого закона было самым бедственным и привело к закрытию множества лавок. Установление пошлины на предметы первой необходимости пало только на товары, находившиеся у мелкого торговца и готовые перейти из его рук в руки потребителя. Но мелкий торговец, купивший товар у оптового торговца или фабриканта до максимума, по цене выше нового тарифа, терпел громадные убытки и горько жаловался. Убыток его был не меньше и тогда, когда он продавал товар, купленный после учреждения максимума, потому что в постановлении говорилось только о готовых изделиях, но не о материале, заработной плате рабочему, перевозке водою или гужом. Следовательно, торговец, принуждаемый продавать свой товар потребителю по тарифу, но имевший дело с рабочим, фабрикантом или оптовым торговцем, не связанными этим самым тарифом, не был в состоянии продолжать такую убыточную торговлю. Большая часть торговцев закрывали свои лавки или с опасностью для жизни обходили закон, то есть продавали по максимуму только самый плохой товар, а хороший приберегали для тех покупателей, которые приходили потихоньку и платили настоящую цену.

Народ, замечавший эти уловки и видевший, как закрывается лавка за лавкой, бесновался и не давал покоя коммуне своими жалобами; люди требовали, чтобы торговцев силой заставили торговать. Раздраженный, недовольный народ обвинял мясников и колбасников в том, что они покупали больную скотину и не выпускали из нее всей крови, чтобы мясо было тяжелее; булочников – в том, что они продавали хорошую муку богатым, а для бедных оставляли дурную и не пропекали хлеба как следует, чтобы увеличить вес; виноторговцев – в том, что они примешивали к вину зловреднейшие снадобья; словом, всех мелких торговцев обвиняли в подделке товаров всевозможными способами.

Генерал-прокурор Шометт по этому случаю сказал громоносную речь.

– Все мы помним, – заявил он, – что в 1789 году и в следующие годы все эти люди вели обширную торговлю, но с кем? С иноземцами. Известно, что именно они уронили ассигнации и обогатили себя посредством биржевой игры. Что они сделали, когда разжились? Они удалились из торговли, стращая народ скудостью товаров. Но если они имеют золото и ассигнации, то Республика имеет нечто более драгоценное – руки. Руками, а не золотом приводятся в движение фабрики и мануфактуры. Итак, если эти люди бросят фабрики, Республика ими завладеет и заберет на реквизицию все материалы и всё сырье. Пусть они знают, что от Республики зависит, когда она захочет превратить в золу и грязь любое золото и ассигнации. Народный исполин должен задавить корыстных спекулянтов.

Мы сочувствуем страданиям народа, потому что мы сами народ. Весь совет состоит из санкюлотов, это народ-законодатель. Нам не важно, если наши головы падут, только бы потомство удостоило нас чести помнить о нас… Я сошлюсь не на Евангелие, а на Платона. Тот, кто сразит человека мечом, говорит этот философ, тот погибнет от меча, кто ядом – погибнет от яда; от голода погибнет тот, кто захочет морить народ голодом… Если образуется полный недостаток в припасах и товарах, за кого возьмется народ? За власти предержащие? Нет. Он возьмется за поставщиков и подрядчиков. Руссо тоже был из народа, и он сказал: «Когда народу больше нечего будет есть, он станет есть богатых».