Сборник работ. Восьмидесятые
- Автор: Поляновский Эдвин Луникович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Жанр: Журналы, газеты
Электронная книга - «Сборник работ. Восьмидесятые». Краткое содержание книги:
— Что с детьми, где они сейчас?
— Я не застал их. Оба погибли в Варшавском восстании в сорок четвертом.
Он слегка, с достоинством поклонился, мы простились.
Самый долгий узник войны…
Если бы старик в коричневой кепке встретился мне где-то в российской глубинке, мы бы проговорили до рассвета, до петухов. А так?
В душу не заглянешь через переводчика.
Может быть, напрасной была смерть ради чужих детей, которых все равно убили.
Не может быть напрасной гибель во спасение, поступок, который дал другим силы, который волнует и сегодня, сорок с лишним лет спустя.
Слово «жертва», в котором звучит и обреченность, и бездействие, никак не подходит к узникам, спасшим чужие жизни. Эти заключенные не умерли — они погибли. Не их выбирали — они выбирали, они сами распорядились своей судьбой.
…И сегодня, сорок лет спустя, застывший лагерь-музей выглядит зловеще. Вот склад волос с убитых, склад одежды, чемоданов — их тысячи. На чемоданах — крупно, краской — имена, адреса людей, в полном неведении шагавших в газовую камеру и боявшихся перепутать ручную кладь. И сегодня еще по этим чемоданам посетители музея узнают вдруг судьбу своих отцов и матерей, сыновей и дочерей.
Тишина здесь тяжелая, но еще тяжелее, когда лагерь вдруг оживает, озвученный голосами бывших узников,— не с юбилейной трибуны, а в бараках, возле нар.
Я ходил по лагерю с бывшими советскими узниками. Они расходились, каждый по своим баракам, сходились, снова уединялись.
— Вот здесь барак француженок был, помните, они ночью «Марсельезу» пели?
(О бунте француженок я прочел в воспоминаниях Гесса:
«Он вспыхнул поздно ночью. Получив об этом известие, я сразу отправился в лагерь и убедился, что француженки были уже перебиты ломами и топорами. Головы у некоторых были отрублены, а многие узницы были выброшены из окон»).
Харина, Марченкова, Никитина, Сарычева, Белостоцкая, Стырман, Солдатова ушли воевать восемнадцатилетними, все они и в неволе вели себя достойно.
Ирина Михайловна Харина:
— Вот тут у ворот кирпич растолкли, меня однажды на коленях заставили стоять — с утра до вечера. Вечером возвращаются с работы, мертвых на руках несут, и все под музыку — вот тут лагерный оркестр сидел,— а я — на коленях. За что? Так. Песни орали.
Людмила Павловна Марченкова:
— А немка была, Клара, помните? Красавица, глаз не оторвать. Вот там, справа, видите, труба такая была, я через нее к нашему заключенному пробралась, он мне лекарства для детишек передал, иду и вдруг — Клара. Я бы убежала, но у меня же в колодках лекарства. Она меня бьет изо всех сил, а я руками закрываюсь и на цыпочках стою, чтобы ампулы не раздавить. Била, пока не устала. А лекарства я сохранила.
— А помните, девочки, как 7 ноября отмечали. Из запасов хлеба торт сделали, песни пели потихоньку.
Люди оставались людьми!
Из Освенцима сумели даже совершить побег 60 советских военнопленных. Это был самый массовый побег. Среди бежавших был и Павел Александрович Стенькин.
— Из шестидесяти нас четверо только и уцелело.
Идут бывшие узники по Освенциму-музею, волнуются сильно, но держатся.
— Мы ведь здесь время от времени бываем, попривыкли,— говорит Харина,— а когда впервые после войны приехали, это в пятьдесят девятом, что творилось!.. Крайкова цветы несла, а она сюда вместе с мужем в войну попала, муж в газовой камере погиб, так она шла к его блоку, и цветы не донесла, на асфальт уронила. Кстати, где Крайкова?..
— Поплакать куда-то ушла. Пусть.
Раиса Федоровна Солдатова:
— Я когда на фронт уходила медсестрой, взяла из дому нитки мулине и канву, знаете, крестиком вышивать? Девчонка была, думала раненым помогу, а остальное время сидеть, вышивать буду. В Севастополе мы с группой моряков последние оставались… После войны пошли в кино — кажется, польский фильм, кажется, «Конец нашего света». Думала, комедия. Только начали — вход в Освенцим на экране, и женщин ведут на газ… Я очнулась в «скорой помощи». Оказывается, школьники меня подобрали. Они и начали моей историей заниматься. А в шестидесятых годах уже прихожу как-то с работы, мама перепугана. «Тебе, — говорит, — велено в военкомат явиться». Я разволновалась… Приезжаю — опоздала, кому-то какие-то награды вручают. Вдруг слышу — военком мою фамилию называет. В бумагу смотрит и рассказывает: про защиту Севастополя, про лагерь в Брауншвейге — мы там транспортерную ленту подожгли, про то, как в Моабите стекла били, про Освенцим… Приглашает меня военком к трибуне и протягивает орден Славы…