Две полоски для мажора

Я просто молча принимаю из рук мамы ручку и прямо у себя на коленях заполняю пустующую часть заявления. И на строчке «присвоить фамилию ей» пишу: Соболевская.

— Так будет лучше для всех, Лика, — мамин голос какой-то неестественно приторный.

Ничего не отвечаю ей. Отдаю документы, даже не став интересоваться, как они попадут в руки к Марку.

Я устала. Я так больше не могу.

Уже все неважно. Врач сказал мне, что нужно обязательно дать себе шанс на новую жизнь. Может, это и правда к лучшему. Марк и все что с ним связано, останется здесь. Слишком много на меня одну болезненных воспоминаний.

Поэтому, когда мама задерживается на ресепшн, о чем-то шепчась с одной из администраторов, я замечаю, как вторая сосредоточенно вкладывает какие-то бумажки в конверты.

— Извините, а можно? — осторожно прошу у девочки.

Та лишь удивлённо вскидывает брови, но пустой конверт отдаёт мне молча.

Мое обручальное кольцо легко соскальзывает с безымянного пальца. На его месте тут же чувствуется пустота, отдающая точно под ребра. Тонкое, изящное, но имеющее вес кольцо ложится на дно конверта.

Я не знаю, появится ли Марк здесь ещё раз, но оставлять эту вещь себе не имеет смысла. Теперь все, что связано с ним вряд ли вообще имеет какой-то смысл.

Поэтому я отдаю его девочке с просьбой вернуть это Громову.

У входа в клинику нас уже ждёт такси. Мама весьма заботливо накидывает мне на голову капюшон моей куртки и забирает у меня из рук сумку. Разместив ее в багажник, она даже устраивается рядом со мной на заднем сиденье.

И я уже не напрягаюсь от ее присутствия. Я хочу домой и не более.

Но напрячься мне все же приходится. Прислонившись лбом к окну в машине, я гипнотизирую медленно ползущие с неба снежники и не сразу замечаю, что не вижу знакомых пейзажей. Мы точно выехали из города, но такси едет явно не в сторону нашего дома. И это становится очевидно, когда по трассе мелькает указатель на аэропорт.

— Мам, — дергаюсь на сиденье и заглядываю теперь не только в свое окно, но и во все окна машины, — что происходит? Куда мы едем?

Мама цепляет на себя улыбку, расслабленно поправив выбившуюся из заколотых на затылке волос прядь:

— Все хорошо. Мы едем отдыхать. Я решила, что тебе сейчас надо развееться.

— Куда развееться? Я не собиралась, — ошалело распахиваю глаза и несогласно мотаю головой.

— Лика, ну ты не собиралась, а я решила иначе. Поверь, тебе там понравится. Это шикарный отель, вроде санатория. Там лес вокруг, озеро, а воздух какой!

— Санаторий? Откуда деньги-то, мам?

— Какая разница, — цокает она. — Разве мне может быть жалко чего-то для собственного ребёнка, особенно после того, как он пережил такое...— ее глаза многозначительно округляются.

А я сглатываю чуть не сорвавшийся с языка мерзкий вопрос: какое такое? Смотрю на маму, слабо понимая, откуда вообще такая щедрость и внимание в мой адрес. Проснулась совесть? И видимо, на моем лице рисуется все недоумение, потому что мама тянется к моей ладони, лежащей на коленке. Она настойчиво сдавливает ее своими пальцами, а в мои глаза заглядывает так пронзительно, что я не могу отвести взгляда от маминого лица. Спокойное и в то же время вижу, как напряжена каждая его черта.