Слепые идут в Ад [litres]

Эпилог

Я очнулся от того, что меня тянули чьи-то руки. До моего слуха доносились гортанные голоса и позвякивание колокольчиков. Когда я открыл глаза, то увидел несколько тибетцев, разрывших снег, чтобы вытащить мое почти окоченевшее тело. Это были монахи-ламы, двигавшиеся с караваном паломников из Джигадзе в Лхасу. Они подобрали меня и доставили в буддийский монастырь, где я провалялся не меньше месяца, исцеляемый разного рода сомнительными средствами.

Когда я вместе с попутным караваном торговцев достиг тибетской столицы и заявился в резиденцию английской делегации при дворе далай-ламы (единственной европейской дипломатической миссии, находившейся тогда в Лхасе), на меня посмотрели как на выходца с того света. Экспедицию считали давно погибшей, что впрочем не противоречило истине, а мой сбивчивый рассказ о подземных ходах и проводнике, сожравшем лорда Карригана, воспринимались не иначе как бред повредившегося в уме от голода и страха человека, который столько времени один проскитался в горах. К тому же, показывая на карте глухой горный район, где, по моим понятиям, пропала основная часть моих спутников, я не мог толком объяснить, почему самого меня паломники нашли за много километров от него, в сравнительно "обжитой" части Тибета. Боюсь, что это навсегда останется загадкой.

Надо отдать должное английским чиновникам, они отнеслись ко мне со всем возможным сочувствием, доставили в Европу и на сумму, присланную из ООН, поместили в одну из хороших психиатрических клиник под Лондоном. Там у меня не нашли никаких серьезных отклонений и заключили, что гибель экспедиции, произошедшая на моих глазах, оказала на меня слишком серьезное воздействие, так что нервы мои в конец расстроены, и мне нужны покой, отдых, хорошее питание и тому подобные мелочи, которые врачи прописывают всегда, когда не знают, какой поставить диагноз.

У меня хватило ума больше не пытаться рассказывать о пляшущих мертвецах и эликсире бессмертия. Я составил насквозь лживый отчет о нашей экспедиции и переслал его в ООН. Как ни странно, ко мне продолжали проявлять интерес. Я был единственным выбравшимся, и в поддержании контактов со мной научно-консультативный совет был очень заинтересован.

Вскоре, не без сопротивления моих новых коллег в Мюнхенском университете, я получил хорошее место и стал читать лекции, имея очень приличное, по моим скромным запросам, жалование. Скажу сразу: мои высокие покровители из этого центра международной неразберихи отчего-то были уверены, что я тибетолог. Таким образом, предоставленная мне работа требовала полной переквалификации. Впрочем, в моем положении едва ли можно было выбирать. Я не привык быть плохим специалистом и честно погрузился в антропологию Тибета, испытывая к этой тематике самое глубокое отвращение.

Я заканчиваю писать, сидя на кафедре, где часто остаюсь работать ночью. Во-первых, мне очень далеко добираться до дома, а трамваи ходят плохо. Во-вторых, в комнатке, которую я снял на окраине города у многодетной семьи, не очень-то отдохнешь. Поэтому, когда у меня выпадает утренняя лекция, я всегда предпочитаю обосноваться здесь же, в университете.