Сады и пустоши
- Автор: Джемаль Гейдар
- Язык: русский
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Сады и пустоши». Краткое содержание книги:
А потом он умер. Это было удивительно. Было в нем нечто такое, что не предполагало мысли о смерти. Он, как Николя Фламель165, должен был быть вечной странной тенью, участником многих собраний на протяжении многих эпох.
То, что он умер, выглядит более нелепо, чем смерть всех остальных моих друзей.
Диссиденты и я
В этой компании было несколько кругов166. Круг Делоне и Богораз. Круг Краснова-Левитина. Были православные внутренние диссиденты, интеллектуалы, заточенные на метафизику, на религию, — это было интереснее, несколько ближе. Потом шел более дальний круг.
Буковского я при знакомстве никак для себя не выделил. Тогда было много одиноких благородных героев — со всеми я пересекался у Олега Трипольского: Галансков, Добровольский, Марченко. С Марченко было мимолетное знакомство, встреча. С Делоне были контакты167. Между нами установилась общая атмосфера взаимопонимания, приятия, даже дружбы.
Я их целиком и полностью поддерживал, потому что ненавидел эту власть. Но эти люди мотивировались чем-то другим. Бунтари, но они верили в какую-то «правду». Задним числом я понимаю, что они верили в тот посыл, который был им привит социумом в самые первые годы существования на Земле, — посыл «за все хорошее». Потом они обнаружили, что существует страшный провал между тем, что социум им привил, и тем, что этот социум представляет собой, что он реализует.
И они взбунтовались.
С одной стороны, они обнаружили, что правда не здесь, а «там». И они стояли за «те» ценности. Совок же тоже не отрицал их — во всяком случае, на словах. В детском саду, скажем, в пионерии не отрицали же общечеловеческие ценности. Потом эти люди стали это все пересматривать. Но откуда они взяли критерии? Откуда они взяли ориентиры? Они стали говорить, что та же «пионерия» — ложь, инструмент лжи. Но они же получили изначально некую матрицу, что такое хорошо, что такое плохо.
В чем огромная разница между мной и ими? Для меня не было идеи «хорошо». Идея «блага» для меня скисла. Для них идея «блага» оставалась актуальной, как и общечеловеческие ценности.
Люди выходят в 1968 году, поддерживая Пражскую весну. Они вышли против советского вторжения в Чехословакию, потому что это вторжение давило и топтало Пражскую весну. Я, конечно, тоже их поддерживал, потому что их выход был против советской власти. Я поддерживал все, что было против советской власти.
Но если идти глубже, вскрывать метафизический контент, если начать серьезный разговор о мотивации, о причинах, то станет ясно, что они верили в человека, в ценность человеческого существования, в свободу. Они не были антигуманистами, а я им был изначально. В этом все дело.
Они были «лехаим», а я был «анти-хаим»168.
Они были «русские мальчики».
Их аскеза не имела значение. Взять «аскетичного» Базарова из «Отцов и детей» — он же гуманист, он за позитив, за свободу, за счастье, за прогресс.
Диссиденты мотивировались не антигуманистической, а гуманистической идеологией. Они считали Совок лживым антигуманистичным, угнетающим человека, который построен на фальши, на ГУЛАГе. Все эти люди были ориентированы на «общечеловеческое», на Запад.
Я принадлежал к другому кругу — не к конфликтно-политической тусовке, которая приходила и садилась на площадь. Сфера моих интересов лежала в другом. Эту политическую тусовку с её бессмысленными целями я воспринимал как конкурентов. Чего они хотели?
Я-то знал, что хочу. Я хотел личной своей диктатуры, хотел осуществить трансформацию общества, хотел тоталитарный режим, но альтернативный и враждебный коммунизму. Я хотел национал-социализм без пролетарской демагогии, без рабочих, без Atbeiter Partei. Чуть позднее я установил, что моя позиция в этом плане приближалась к Юлиусу Эволе, который считал, что дуче слишком заигрывает с рабочими, с низшими классами.
Центром для меня были метафизические вопросы, совмещение метафизики и политики. В политике для меня было все ясно: не «общечеловеческие ценности», а «сакральная диктатура». Но вот метафизика раскрывалась долго и проблемно, как внутренняя составляющая, внутренняя мотивация всего остального.
Диссиденты очень мало написали. Самиздат начали не Глансков, Добровольский, Марченко и Буковский. Самиздат — это Шаламов, Солженицын, другое поколение, которое я не видел глазами. Я видел молодых людей, своих сверстников или чуть старше. Они ничего такого не создали. Мы общались с ними, когда они еще ничего не написали.
165
Николя Фламель (1330—1418) — французский алхимик, которому приписывают получение философского камня и эликсира жизни.
166
Имеются в виду «круги» с точки зрения Джемаля: его круги общения. Реальные внутренние расклады в диссидентских кругах могли быть другими.
167
Вадим Делоне (1947 —1983) — русский поэт, писатель, диссидент, участник демонстрации 25 августа 1968 года против ввода советских войск в Чехословакию. Анатолий Марченко (1938—1986) — правозащитник, известный советский диссидент и политзаключённый, писатель. В сентябре 1981 года был осуждён в шестой раз по ст. 70 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда»). Приговорён к 10 годам в колонии строгого режима и 5 годам ссылки. 4 августа 1986 года Анатолий Марченко объявил голодовку с требованием освободить всех политзаключённых в СССР. Голодовку Марченко держал 117 дней. По одной из распространённых версий, его смерть и реакция на неё подтолкнули Михаила Горбачёва начать процесс освобождения заключённых, осуждённых по «политическим» статьям. Юрий Галансков (1939 —1972) — русский советский поэт, диссидент. Умер в лагерной больнице. Алексей Добровольский (1938 —2013) — советский и российский идеолог славянского неоязычества (родноверия) (с 1980-х годов), один из основателей русского «родноверия». Был диссидентом, но в 1967 году на суде, «процессе четырёх», дал показания против себя и своих товарищей.
168
В дословном переводе с древнееврейского на современный русский фраза «ле-хаим» означает «за жизнь».