Чертополох и терн. Возрождение Возрождения

�ердам). Якоб Рейсдаль, мастер трагического ветреного пейзажа, создает два варианта «Еврейского кладбища» (1655, Институт искусств, Детройт; 1660, Дрезденская картинная галерея). Геррит Беркхейде пишет «Вид на Сефардскую и Ашкеназскую синагоги в Амстердаме» (Штеделевский институт, Франкфурт). Среди иудеев высок процент потенциальных покупателей. Рембрандтовское окружение в Амстердаме – это сефарды, евреи из Испании и Португалии (sephards – слово, обозначающее «испанский» на иврите), в большинстве своем обеспеченные люди; сефарды и ашкеназы (выходцы из Польши и Центральной Европы) не смешиваются. Соседи мастера на Бреестраат (центр еврейского квартала, где мастер поселился и жил вплоть до того, как, разорившись, вынужден был отказаться от большого дома) – богатые врачи и раввины испанского и португальского происхождения. Постоянными заказчиками богатые соседи не стали, свидетельств мало, хотя Рембрандт выполняет несколько заказных портретов (гравирует, а затем пишет маслом портрет доктора Эфраима Буэно, которого до того писал и Ян Ливенс), а в 1637 г. заключает примечательный контракт с Самуэлем д’Орта, выходцем из Португалии. Д’Орта собирался торговать произведениями Рембрандта, и, по условиям контракта, мастер сам не имел права продавать свои вещи; Рембрандт не выполнил условия контракта, и продолжения история не имела. Иудейский коллекционер – явление не единичное в Голландии того времени. Гаспар Дуарте, Исаак Оробио де Кастро, Францискус Молло (эти имена приводит в своей монографии Недлер) становятся последовательными собирателями; причем иные даже приобретают жанровые сцены. «Стены в доме Яна Кардосо были декорированы жанровыми сценами (включая “Кабачок” Броувера), натюрмортами, портретами, батальными сценами, мифологическими картинами и, конечно, библейскими сценами (Ковчег Ноя, Товий, Илия), всего тридцать семь произведений». Это потрясающее свидетельство попытки ассимиляции в культуре, как порой случается; иное дело, насколько культура позволяет эту ассимиляцию. Португальский еврей приобретает изображение голландского крестьянина, выпивающего в кабачке, но приобретет ли голландский коллекционер портрет еврея? Абрахам Бредиус (Abracham Bredius), каталогизатор работ Рембрандта, считает, что одна пятая часть из портретов, написанных художником, это портреты евреев – тем самым огромное количество. Разумеется, в большинстве случаев эти портреты маслом, зарисовки голов, наброски, офорты самими моделями приобретены не были. Очевидно, что и для голландца портрет еврея интереса представлять не может. Община, в центре которой оказался художник, с одной стороны, была ассимилирована в городе – евреи носили те же костюмы, что и голландцы, так же стригли бороду и т. п.; с другой стороны – иудейская община всегда, в любой стране пребывает государством в государстве. Художник (Эмануэль де Витте, Ян Ливенс, Якоб Рейсдаль) может описать экзотического чужестранца (ср. Рубенс пишет портрет африканца, Делакруа и Матисс – алжирцев), но они ни в коем случае не отождествляют свой внутренний мир с миром модели, как происходит в отношении портретируемого представителя своего народа. Еврейский врач в принципе не может появиться на групповом портрете голландских докторов, еврейское лицо не окажется среди лиц на групповом портрете стрелковой роты. То, что еврей в принципе чужой для любой государственности, то есть для любого сообщества, связанного территорией, природой, обычаями, материальной культурой – очевидно. Князь Трубецкой, основоположник евразийства, выразил эту мысль совершенно ясно: «евреи (…) являются для России-Евразии совершенно посторонним телом. Психологические черты, свойственные их расе, чужды истории и культурному облику России-Евразии и оказывают разлагающее влияние на коренное население. И потому следует евреям запретить занимать в России-Евразии какие бы то ни было должности, а коренному населению запретить вступать в брак с евреями или с представителями каких-нибудь других чуждых Евразии рас, например, с неграми, индусами и пр., так как при скрещивании расовые черты только расщепляются по законам Менделя, но не перестают существовать как таковые». Вне зависимости от того, осуждать эту точку зрения или нет, очевидно, что феномен еврейства не мог быть связан с европейским искусством, укорененным в плоть европейской культуры. Итальянский архитектор эпохи Муссолини говорил о «лучезарном торжестве упорядоченности», и эта поэтическая метафора в равной степени относится и к структуре комедии Данте, и к египетской пирамиде, и к фашистской архитектуре, и к римским построениям когорт; относится это определение и к академической эстетике, базирующейся на римской пластике и тем самым опирающейся на имперский идеал.